Глава 3

Песня: Chelsea Wolfe — Feral Love
Я не сказала им больше ни слова.
Даже когда боль в ребрах стала пульсировать в такт сердцебиению, даже когда губа опухла и каждый вдох отдавался металлическим привкусом крови во рту — я молчала. Они приходили ещё два раза. Задавали те же вопросы. Про деда. Про сейф. Про розы. Про Виринею. Я смотрела в стену и молчала. Внутри меня росла странная, почти безумная упрямая ярость. Если я ничего не скажу, они не получат то, что хотят. Если я ничего не скажу — я всё ещё остаюсь Изабеллой, а не их ключом.
Но ярость — плохая защита, когда тело уже дрожит от холода и голода. Когда каждый вдох отдаётся болью, а желудок сводит от пустоты. Я чувствовала, как медленно ломаюсь, но продолжала молчать. Это было единственное, что ещё оставалось моим.
На третий раз они не стали бить. Просто открыли дверь и молча стояли в проёме. Один из них кивнул в коридор.
— Вставай. Обследование.
Слово прозвучало почти буднично. Как будто речь шла о плановом визите к врачу. Я не шевельнулась. Тогда они подошли сами, рывком подняли меня на ноги. Наручники впились глубже, кожа на запястьях уже была содрана и горела. Ноги подкосились — я едва не упала. Они не дали. Просто поволокли по коридору, как мешок.
Коридор был длинный, плохо освещённый. Под ногами хрустело что-то сухое — то ли крошки, то ли насекомые. Воздух становился тяжелее с каждым шагом. Запах… Боже, этот запах. Сырая плесень, ржавчина, старая моча и что-то сладковато-гнилостное, от которого желудок мгновенно сжался в тугой ком.
Они завели меня в комнату, которая когда-то, наверное, была медицинским кабинетом. Теперь это была помойка.
Пол покрыт грязью — густой, липкой, с тёмными пятнами, которые могли быть кровью. В углу стояла старая кушетка с рваными простынями, на которых виднелись бурые разводы. На стенах — потёки. В щелях между плиткой ползали клопы — маленькие, тёмные, их было так много, что они казались живым ковром. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом немытых тел, мочи и старой крови. В углу стояло ведро, из которого явно давно не выливали содержимое.
Меня вырвало почти сразу. Ничего, кроме воды и желчи. Тело согнулось пополам, горло обожгло. Я упала на колени прямо в эту грязь. Клопы мгновенно поползли по ногам. Я почувствовала их крошечные лапки на коже и меня вырвало снова — сухими, болезненными спазмами, потому что есть было нечего.
— Аккуратнее, Sombra, — раздался голос из-за спины. — Здесь и так грязно.
Они подняли меня и почти бросили на кушетку. Простыни подо мной были влажными и холодными. Я дрожала всем телом. Не только от холода — от глубокого, тошнотворного отвращения. От осознания, что меня рассматривают как вещь в этой помойке. Как товар, который нужно проверить перед продажей.
Дверь открылась снова. Вошёл мужчина в некогда белом халате, теперь сером от грязи. Ему было лет сорок пять. Лицо усталое, но глаза — хищные, холодные. Он не стал надевать перчатки. Просто подошёл ближе и посмотрел на меня сверху вниз, как на животное.
— Разденься, — сказал он спокойно.
Я не шевельнулась.
Он вздохнул, почти устало.
— Слушай, девочка. Я здесь не для того, чтобы тебя лечить. Я здесь, чтобы проверить, в каком ты состоянии. И убедиться, что ты… годная. Если будешь сопротивляться, я могу сделать это по-другому. Могу просто трахнуть тебя прямо здесь, на этой кушетке, пока ты будешь орать и звать своего деда. Никто не придёт. Никто не услышит. А потом скажу, что ты сама напросилась.
Его слова легли на меня тяжёлым, липким слоем. Я почувствовала, как внутри всё леденеет. Не страх даже — а глубокое, тошнотворное унижение. Я представила, как его руки касаются меня в этой грязи, среди клопов и запаха мочи, и меня снова чуть не вырвало. Желудок сжался в спазме, но внутри уже ничего не осталось.
— Я не буду… — прошептала я хрипло. Голос дрожал, предавая меня.
— Будешь, — ответил он и кивнул охранникам.
Они схватили меня за руки. Один начал грубо стягивать с меня платье. Ткань затрещала. Я дёрнулась, но сил почти не осталось. Только слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью на лице.
В голове крутилось только одно.
Хантер…
Ты говорил, что я в долгу.
Ты говорил, что хочешь, чтобы я сама пришла.
Если бы ты увидел меня сейчас… в этой помойке, среди клопов и крови… ты бы всё равно смотрел на меня так же? С той же хищной полуулыбкой? Или даже ты бы отвернулся от меня, сломанной и грязной?
Я ненавидела себя за эту мысль. Ненавидела за то, что в этот момент, когда меня раздевали в грязи, среди клопов и старой крови на полу, я снова думала о нём. О его глазах среди сосен. О его руках, которые были жестокими, но хотя бы чистыми. О том, что даже его одержимость, даже его «теперь ты в долгу» казались сейчас меньшим злом, чем эта грязь и эта холодная угроза.
«Гинеколог» подошёл ближе. Его дыхание пахло табаком и чем-то кислым. Он не торопился. Просто смотрел, как я пытаюсь прикрыться руками, насколько позволяли наручники.
— Красивая, — сказал он тихо, почти с сожалением. — Жаль, что такая упрямая. Если не начнёшь говорить после этого, я вернусь. И тогда уже не буду спрашивать разрешения.
Я закрыла глаза. Слёзы текли не переставая, оставляя дорожки на грязных щеках.
Внутри меня что-то окончательно надломилось. Не тело — что-то глубже. Я шептала про себя, беззвучно, снова и снова, как молитву, которую сама презирала:
— Хантер… найди меня.
Пожалуйста… найди меня.
Я готова объявить тебе войну заново.
Я готова ненавидеть тебя каждый день своей жизни.
Только забери меня отсюда. Забери меня из этой грязи.
Обследование началось.
Грязное. Унизительное. Медленное.
А я лежала и смотрела в потолок, где ползали клопы, и думала только об одном:
Скоро ли я сломаюсь окончательно?
И если сломаюсь — останется ли от меня хоть что-то, что сможет ненавидеть Хантера так, как он того заслуживает?
Они вернулись через несколько часов после «обследования».
Я уже не могла сказать точно, сколько времени прошло. Красная лампочка над дверью всё так же мерцала, время потеряло всякий смысл. Тело ныло. Запястья горели от наручников, ребра пульсировали при каждом вдохе, а кожа на ногах всё ещё чесалась от воспоминания о клопах. Я лежала на жёсткой скамье, свернувшись, насколько позволяли цепи, и пыталась не думать о той грязной кушетке. Но мысли возвращались снова и снова.
Дверь открылась с тяжёлым лязгом. На этот раз их было пятеро. Тот же мужчина без маски шёл первым. За ним — четверо в чёрном. Один нёс небольшой чёрный чемоданчик. Сердце сразу заколотилось чаще. Я знала, что молчание больше не спасёт.
— Ты упрямая, Sombra, — сказал он спокойно, садясь на стул напротив. — Это хорошо. Значит, в тебе есть сила. Но сила без пользы — просто глупость.
Я молчала. Смотрела в стену. Но внутри уже всё дрожало.
Он кивнул своим людям. Двое подошли и рывком поставили меня на ноги. Наручники впились в содранную кожу. Боль была острой, но я закусила губу и не издала ни звука.
— Мы можем продолжать так долго, как захотим, — продолжил он. — Можем снова отправить тебя к нашему «доктору». Можем сделать так, что в следующий раз он не будет просто смотреть. А можем… сделать проще.
Он открыл чемоданчик. Внутри блеснули шприцы и маленькие ампулы. Я почувствовала, как холод пробежал по спине.
— Это не убьёт тебя. Просто… развяжет язык. Сделает воспоминания ярче. А если будешь молчать дальше — мы найдём другие способы. Более… личные.
Я сглотнула. Горло пересохло. В голове снова всплыло лицо Хантера — его спокойная улыбка после того, как он заставил моё тело предать меня на кухне. «Теперь ты в долгу». Я ненавидела его. Ненавидела так сильно, что эта ненависть казалась единственным тёплым местом в этой ледяной темноте.
Но тело уже сдавало. Голод. Боль. Грязь. Угроза.
— Что… вы хотите знать? — прошептала я наконец. Голос был хриплым, чужим.
Мужчина улыбнулся уголком губ.
— Начнём с простого. Расскажи про деда. Про бабушку. Про то, что ты помнишь из детства. Всё, что связано с розами, с сейфом, с «Sombra».
Я закрыла глаза. Воспоминания пришли неохотно, но ярко, как старые фотографии, которые достают из пыльного ящика.
— Когда я была маленькая… бабушка всегда оберегала меня, — начала я тихо. Слова давались тяжело, будто каждое вырывали клещами. — Она не давала деду учить меня стрелять. Забирала на кухню, пекла блинчики. Говорила, что девочкам не нужно оружие. Что мир и так слишком страшный.
Я замолчала. Один из мужчин сделал шаг ближе, но главный поднял руку, останавливая его.
— Продолжай.
— Дед… он рассказывал истории. По вечерам, когда бабушка уходила спать. Говорил про людей, которых… «сдают на органы». Я была совсем маленькая, лет шесть-семь. Не понимала, что это значит. Думала, это как сказка про злых волшебников. Он говорил тихо, почти шёпотом: «Некоторых людей просто отдают, Иззи. Как вещи. И никто не ищет». Я смеялась. Мне казалось, это игра.
Слёзы потекли по щекам. Я не могла их остановить.
— А потом… его убили. Я помню тот вечер. Пришли люди. Не в масках — обычные, в костюмах. Дед открыл дверь. Они сказали что-то про «отставку». А потом… выстрел. Прямо между глаз. Он упал сразу. Бабушка стояла в коридоре и смотрела. Я спряталась за её юбку. Она не кричала. Только тихо сказала: «Это же свои…»
Я всхлипнула. Воспоминание было таким живым — запах пороха, кровь на полу, бабушка, которая потом долго мыла пол, не разрешая мне подходить.
— Больше я ничего не знаю… правда. Мама… она постоянно плакала. Прижимала к груди какую-то фотографию. Я не видела, кого там. Она прятала её, когда я подходила. Говорила: «Это не для тебя, Белла». А потом уехала. И больше не возвращалась.
Я замолчала. Голова кружилась от голода и усталости. Тело дрожало.
Мужчина смотрел на меня долго, изучающе.
— Виринея, — сказал он наконец. — Ты ничего не сказала про неё.
— Я не знаю никакой Виринеи… — прошептала я. — Клянусь.
Он кивнул. Один из его людей сделал шаг вперёд с шприцем в руке.
— Хорошо. На сегодня хватит. Но если вспомнишь ещё что-то… лучше скажи сама. Потому что в следующий раз мы не будем спрашивать так вежливо.
Они ушли. Дверь закрылась. Свет снова погас, оставив только тусклую красную лампочку.
Я сползла на пол и свернулась в комок. Слёзы текли тихо, без всхлипов. В голове крутились обрывки: розы, которые дед считал и уносил половину. Бабушка, закрывающая лицо ладонями. Мама с фотографией у груди. Дед, падающий с пулей между глаз. И тихий голос бабушки: «Это же свои…»
А потом — снова он.
Хантер.
Я ненавидела его. Ненавидела за кухню, за его слова, за то, что он оставил меня одну. Но в этой темноте, когда тело ломалось, а воспоминания резали как ножи, я снова шептала в пустоту:
— Хантер… если ты моя тень… найди меня.
Я расскажу тебе всё, что вспомню.
Я объявлю тебе войну снова.
Только… забери меня отсюда.
Пожалуйста.
Голод сводил желудок.
Холод пробирал до костей.
А внутри меня трещина становилась всё глубже.
Я не знала, сколько ещё смогу молчать.
И сколько ещё смогу ненавидеть единственного человека, которого сейчас так отчаянно хотела увидеть.