Глава 16

Виринея (или то, что от неё осталось) сидела в машине, прижавшись виском к холодному стеклу. Голос Шамса звучал где-то далеко, как приятный, но бессмысленный шум. Она чувствовала, как тяжелеют веки. День был слишком долгим. Слишком многое произошло. Тело, всё ещё слабое после операций, наконец сдалось.
Она уснула прямо в машине.
Сон
Бабушка Лилиана сидела за старым кухонным столом. Свет лампы падал на её лицо, делая морщины глубже. В руках у неё была чашка чая, но она не пила - просто держала, глядя в одну точку.
Дед Гвидо стоял у окна, спиной к ней. Плечи его были опущены, как никогда раньше. Он выглядел старым. Очень старым.
Бабушка грустно смотрела на него и медленно, почти незаметно, качала головой. В этом жесте было столько невысказанной боли, столько усталости, столько любви, смешанной с разочарованием.
- Ты всё ещё горюешь по ней, - тихо сказала бабушка.
Дед не обернулся. Только плечи его дрогнули.
- Она была... моей. Моей самой лучшей. А теперь... теперь приходится делать это с другой.
Бабушка закрыла глаза и снова покачала головой. Слёза скатилась по её щеке и упала в чашку.
Изабелла (маленькая, лет семи) стояла в дверях и ничего не понимала. Она только чувствовала - в комнате было очень тяжело. Как будто воздух стал густым и горьким.
Дед повернулся. В его глазах была такая боль, что ребёнок невольно отступил на шаг.
- Она должна была быть идеальной, - прошептал он. - А теперь... теперь я должен сделать идеальной другую.
Виринея резко открыла глаза.
Вокруг была ночь.
Машина уже стояла на месте. Они приехали. Шамс сидел рядом, откинув голову на подголовник, и тихо спал. Его грудь мерно поднималась и опускалась. Лицо выглядело спокойным, почти добрым в полумраке.
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается дрожь.
Почему я только сейчас это помню?
Если бы она вспомнила раньше... если бы те воспоминания пришли к ней в лесном доме, до того, как она открыла сейф... Может, она бы не полезла туда? Может, не переехала бы в тот дом среди сосен? В городе ведь было нормально. Тихо. Безопасно. Зачем она поехала туда? Зачем открыла этот чёртов сейф?
Зачем?
Так много «зачем» и ни одного ответа.
Скоро будет новая жизнь. С Шамсом. С новым лицом. С новым именем. С новыми правилами.
Виринея задрожала.
Мысль пришла внезапно и ударила так сильно, что она едва не всхлипнула:
А что, если я забуду себя настоящую?
Если однажды проснусь и уже не вспомню, как меня звали на самом деле. Как пахли сосны после дождя. Как звучал смех Ники. Как смотрела на меня бабушка. Как целовал меня Хантер у озера.
БЛЯТЬ. БЛЯТЬ.
Она прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Дрожь стала сильнее. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.
Он другой веры... Я вообще не знаю, что это значит. Хиджаб, правила, закрытость... А я... я даже не знаю, кто я теперь.
Шамс тихо вздохнул во сне и слегка повернул голову.
Виринея смотрела на него и чувствовала, как внутри неё медленно, но верно рушится последний кусочек Изабеллы.
Она уже не знала, чего боится больше: того, что забудет себя... или того, что когда-нибудь перестанет об этом жалеть.
Машина стояла на закрытой VIP-площадке перед частным терминалом. Огни взлётно-посадочной полосы мерцали в темноте, словно далёкие холодные звёзды. Самолёты - тяжёлые железные птицы - то медленно отрывались от земли, то плавно касались её, оставляя за собой короткий след гула. Виринея смотрела на них сквозь тонированное стекло, не отрываясь. Каждый взлёт казался ей прощанием. Каждый посадка - напоминанием, что мир продолжается, а она в нём уже почти перестала существовать.
Шамс спал рядом. Голова слегка откинута, дыхание ровное. В какой-то момент он пробормотал во сне несколько слов на арабском - мягких, тягучих, почти ласковых. Она разобрала только одно знакомое:
- ...куколка моя...
Остальное растворилось в невнятном шёпоте. Виринея отвернулась к окну. Это слово, произнесённое во сне, почему-то кольнуло сильнее, чем все его дневные фразы.
Водитель сидел впереди - неподвижный силуэт. Она уже несколько минут собиралась с силами, чтобы заговорить. Наконец тихо спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
- Куда мы летим?
Молчание.
Она подождала. Потом повторила чуть громче:
- Пожалуйста... скажите хотя бы, в какую страну.
Водитель не повернул головы. Не кивнул. Не издал ни звука. Только пальцы на руле слегка напряглись. Она видела, как побелели костяшки. Он слышал. Она была уверена в этом. Но он не мог - или не имел права - ответить. Его молчание было тяжёлым, почти физическим. Как стена, которую нельзя пробить.
Виринея откинулась назад. Синее платье неприятно липло к телу. Она смотрела, как очередной самолёт отрывается от полосы, медленно набирая высоту. Железная птица уходила в ночь, унося с собой чьи-то жизни, чьи-то надежды. А она оставалась здесь. В этой машине. С человеком, который во сне называет её куколкой.
Почему я только сейчас вспоминаю те вечера? - мысль пришла тихо, почти лениво. - Бабушка за столом. Дед с той чёрной «собакой». Почему память вернулась именно теперь, когда уже поздно что-то менять?
Если бы она вспомнила раньше... если бы не открыла тот сейф... если бы осталась в городе... Может, ничего этого не было бы. Ни леса, ни взрыва, ни нового лица, которое она теперь боится увидеть даже в отражении окна.
Она провела пальцами по щеке. Кожа всё ещё была чувствительной после операций. Чужая. Как будто на неё надели маску, которую уже не снять.
Шамс снова что-то неразборчиво пробормотал во сне. На этот раз она не стала вслушиваться. Просто закрыла глаза.
Скоро новая жизнь, - подумала она с усталой, почти равнодушной горечью. - И я даже не знаю, останусь ли в ней хоть кем-то... или окончательно растворюсь.
Водитель по-прежнему молчал. Самолёты продолжали взлетать и садиться. А она сидела между двумя мужчинами - один спал и называл её куколкой, второй слышал всё, но не мог сказать ни слова.
Железные птицы улетали.