Глава 8

Се Юаньцзя был готов поклясться, что являлся самым несчастным и бесправным императором-попадайцем за всю историю, и второго такого сыскать было бы невозможно. Кроме него, нашелся ли еще хоть один горемыка, который, угодив на трон, не поимел с этого никаких бонусов, зато целыми днями изнывал под пытками чистописания — по двадцать листов ежедневно? От столь чудовищных и монотонных нагрузок его правая рука уже была готова отвалиться.

Всегда мягкий и терпеливый Чуньюй Я тоже зашел в тупик, наблюдая за нулевым прогрессом ученика. Пожалуй, премьер никак не мог взять в толк: почему при столь миловидной и располагающей к себе внешности этот парень выводил на бумаге нечто столь откровенно уродливое? Неужели овладеть нормальным почерком для него — задача сложнее покорения небес? Неужели всё настолько сложно?

— Ваше Величество, вы держите кисть неправильно, — в очередной солнечный полдень Клиник, аккуратно растирая тушь у письменного стола и наблюдая за тем, как Се Юаньцзя в поте лица пыхтит над прописями, наконец не выдержал и подал голос.

— Неправильно? — Се Юаньцзя опустил взгляд на собственные пальцы. — А как надо?

Подумав секунду, Клиник отставил тушечницу в сторону и мягко подправил положение пальцев юноши на бамбуковом древке: «Вот так».

Скосив глаза и попытавшись повторить жест, Се Юаньцзя всё равно не уловил разницы. Тихо вздохнув про себя, он поднял голову на слугу и поинтересовался: «А ты сам умеешь писать?»

— Когда-то давно, еще в княжеской резиденции, князь учил меня, — с улыбкой отозвался Клиник. — Князь даже хвалил мой почерк.

Се Юаньцзя отчаянно завидовал. Безнадежно вздохнув, он пробормотал: «Я бы тоже с радость писал красиво, но... руки просто не слушаются».

Клиник снова тихо рассмеялся, выдавая порцию искусной лести: «Ваше Величество столь сообразительны, стоит лишь приложить чуточку усердия — и всё обязательно получится».

Во всем огромном дворце, пожалуй, лишь Клиник был способен с чистой совестью нести подобную чушь, расхваливая его умственные способности, в то время как Фу Цзинхун открыто и неоднократно называл его тупицей. Понурив голову, Се Юаньцзя снова уткнулся в бумагу, лихорадочно соображая, как осилить сегодняшнюю норму из двадцати листов, как вдруг тишину расколол резкий, звонкий звук.

Он даже не успел поднять голову, чтобы оценить масштаб катастрофы, как у его ног с криком рухнула перепуганная служанка: «Ваше Величество, пощадите! Смилуйтесь, Ваше Величество!»

Приглядевшись, Се Юаньцзя понял, что дрожащая девчонка разбила хрупкий [1] фарфоровый сосуд — великолепный ларец из прозрачного стекла, который Фу Цзинхун принес пару дней назад, заявив, что полководец раздобыл эту редкость на просторах [2] Сиюй. Вещь была редчайшей, но сам регент терпеть не мог подобные безделушки и просто спихнул ее императору. Кто же знал, что не пройдет и недели, как хрупкая вещица разлетится на осколки.

Пустяковая безделушка, ничего страшного. Он уже собирался махнуть рукой и сказать, что всё в порядке, как из-за ширмы выступила Ланькоу. Ледяным, лишённым всяких эмоций голосом она отчеканила: «Никчемная девчонка! Руки-крюки, элементарной вещи удержать не может. Вытащить ее за ворота и забить до смерти!»

Слова прозвучали тихо, но Се Юаньцзя от неожиданности подпрыгнул на стуле — в этот момент в его памяти со страшной силой всплыли события оригинального романа.

Этот эпизод врезался в память потому, что являлся важнейшей поворотной точкой всего сюжета. Автор уделил ему целых две главы, ведь речь шла о первом смертном приговоре, подписанном новым императором после восхождения на престол — событие имело колоссальное значение.

Строго говоря, покойный хозяин тела особо не дорожил тем стеклянным сосудом; максимум, за провинность полагалось отвечать деньгами или лишением годового жалования, но никак не лишением жизни. Однако подарок принадлежал самому регенту, и прежний император не смел выказывать небрежность. Оплошай он в этой ситуации, Фу Цзинхун мог затаить скрытое недовольство, что сильно осложнило бы ему жизнь. К тому же, каноничный Се Юаньцзя отнюдь не отличался добротой и мягкосердечием — еще будучи ссыльным принцем в уединенном дворе, он забил до смерти старую служанку, что уж говорить о какой-то девчонке? Убить так убить, велика беда. В итоге несчастную служанку, чью жизнь никто и в грош не ставил, действительно забили палками.

Именно с этого момента началось стремительное падение Се Юаньцзя в пучину жестокости: из робкого, сохранившего остатки совести юноши он постепенно превратился в настоящего кровавого тирана.

Сейчас же он сам стоял ровно на том самом перекрестке судеб своего персонажа, решая, по какому пути пойти.

Служанка, захлебываясь слезами, колотилась лбом о каменный пол, умоляя о милосердии, в то время как Ланькоу даже не глянула на нее, отдавая приказ страже выволочь несчастную вон, ожидая лишь финального слова императора.

— Стойте, — поднимая голову и сохраняя внешнее спокойствие, бросил Се Юаньцзя. Стражники тут же замерли, а все присутствующие уставились на него.

Девушка подняла на него заплаканные, полные отчаяния глаза, заранее понимая обреченность. Приглядевшись, Се Юаньцзя смутно припомнил: это ведь та самая девчонка, что держала над ним зонт во время снегопада, кругленькое личико выглядело вполне мило. Собравшись с мыслями, он отрицательно покачал головой и произнес: «Оставьте ее. Всего лишь стеклянная посудина, разбилась так разбилась, незачем поднимать такой шум из-за пустяков».

Брови Ланькоу чуть сошлись на переносице: «Ваше Величество, ваше положение бесценно. Слугам, допущенным к вашим покоям, категорически запрещено совершать подобные ошибки; оплошность означает, что человек стал бесполезен, а отбросам не место при дворе».

Се Юаньцзя поражало, с какой легкостью столь юная и привлекательная девушка произносила столь безжалостные вещи, ее ледяная расчетливость пугала. Но, поразмыслив, он вспомнил, что она состояла в личной гвардии лучших убийц главного героя, и всё встало на свои места. Тем не менее, он мягко возразил: «Ну полно вам. Ошибаться свойственно каждому, идеальных людей не существует. Не нужно преследовать ее, отпустите».

Ланькоу пронзительно вглядывалась в лицо юноши, пытаясь отыскать хоть малейший подвох, но Се Юаньцзя держался стойко, несмотря на внутреннее волнение. Разумеется, он прекрасно понимал: самым безопасным решением было бы слепо следовать сюжету, позволив страже вытащить девчонку наружу. Руки бы он не марал, пожертвовав пешкой ради собственного спокойствия — идеальный тактический ход, гарантирующий отсутствие претензий со стороны регента.

Но далеко не каждый человек способен перешагнуть через себя ради выгоды. Кто-то рождается хладнокровным наемником, напрочь лишенным способности к эмпатии, способным перерезать горло без единого вздоха — классические психопаты. Но существуют и другие — те, кто от природы наделен мягкостью и состраданием, и даже когда к их собственному горлу приставляют нож, они не могут причинить вреда невиновному.

Быть злодеем требует куда большей душевной черствости и полного презрения к чужой жизни, чем роль доброго человека, и Се Юаньцзя напрочь был лишен подобных качеств.

Природное милосердие не позволяло ему отправить на смерть ни в чем не повинного человека; он не смог бы жить с этим грузом, превратив остаток дней в бесконечный кошмар.

Видя его непреклонную решимость, Ланькоу замолчала. В конце концов, она была лишь приставленной к нему соглядатаицей и не имела права единолично вершить судьбы за императора. Молча кивнув стражникам, она приказала отпустить несчастную.

— Император явил милость и даровал тебе жизнь, еще не благодаришь? — холодно бросила Ланькоу нависающей над полом девушке.

Та лишь сейчас осознала, что спасена, и принялась безумно колотить головой о плиты пола, до кровавых подтеков. Се Юаньцзя поспешно велел ей подняться, хотя Ланькоу настояла на минимальном наказании в виде лишения годового жалования.

Потеря денег куда лучше потери головы, и спорить с Ланькоу он больше не стал, махнув рукой и отпуская всех. В комнате вновь воцарился мир. Стоявший в стороне Клиник молча наблюдал за этой сценкой, широко раскрытыми темными глазами разглядывая императора так, будто тот представлял собой диковинный экспонат.

После обеда Се Юаньцзя, осилив лишь половину положенного чая, снова почувствовал знакомую тяжесть в веках. Отставив чашку в сторону, он послушно повалился на кровать и мгновенно погрузился в глубокий сон.

Убедившись, что император заснул, Ланькоу велела Клинику бдительно охранять покой господина и бесшумно растворилась в коридорах дворца.

В этот момент Фу Цзинхун занимался разбором меморандумов. Подняв глаза, он заметил вошедшую во внутренние покои Ланькоу с мрачноватым выражением лица. Уголки его губ приподнялись в предвкушающей улыбке, настроение было на удивление неплохим, а в глазах искрилось неподдельное любопытство: «Что, получила от ворот поворот?»

Прикусив губу, Ланькоу склонила голову: «Ваше Величество отказался ее казнить».

— Хэ, — регент отложил бумаги, в его взгляде заплясали искорки веселья. — Я же говорил, этот мальчишка с сюрпризом, слепо подчиняться твоим капризам он не станет.

Не разделяя веселья господина, Ланькоу встревоженно произнесла: «Если дело обстоит так, то он куда хитрее, чем кажется. Разве не вырастит князь себе опасного противника?»

— А разве заводить врагов — это плохо? — Фу Цзинхун совершенно не переживал на этот счет. — Скучно же править в одиночку, пусть подрастет достойный соперник.

Ланькоу искренне начинало казаться, что регент потерял рассудок — надо же быть настолько безрассудным, чтобы сознательно плодить себе угрозы. Не успела она возразить, как тот перебил ее: «Хватит. Я контролирую ситуацию, этот мальчишка мне не ровня, тревожиться не о чем».

С этими словами его левая рука машинально огладила лежащую на столе нефритовую пластину. Словно о чем-то вспомнив, он лениво поинтересовался: «Как продвигается его каторжное письмо? Сколько листов он осилил сегодня?»

Тема сменилась столь резко, что Ланькоу потребовалось пару секунд на раздумья: «Почерк... остался прежним, без изменений. Клиник докладывал, что сегодня он написал всего пять листов».

— Всего пять? Лыка не вяжет, саботирует? — брови регента недовольно сошлись на переносице.

— Вовсе нет, — поспешно покачала головой Ланькоу. — Руки императора повреждены, оттого и пишет медленно.

— Повреждены? — пальцы, гладившие нефрит, замерли. — Как это? Разве ты не находишься при нем неотлучно?

Ланькоу тяжело вздохнула: «Лекари говорят, что запястья перенапряжены от слишком усердного письма, суставы воспалились. Ему неоднократно велели сделать перерыв и дать рукам отдохнуть, но он упрямо продолжает выводить свои двадцать листов».

Выслушав этот отчет, главный виновник торжества Фу Цзинхун слегка нахмурил брови. Он долго молчал, глядя перед собой остекленевшим, задумчивым взглядом, и никто не мог угадать, какие мысли роились в его голове.

А тем временем мирно посапывающий в постели Се Юаньцзя перевернулся на другой бок. Почувствовав легкий сквозняк, он плотнее закутался в одеяло и с умиротворенной улыбкой продолжил смотреть свои сладкие сны.

❀══════༺♡༻══════❀

✦ Записки переводчика ✦

[1] Синьцзян / Сиюй (географическое название / исторический регион) — Западный край (Сиюй), историческое название обширных регионов Центральной Азии и современного Синьцзяна, откуда в древний Китай доставлялись редкие диковинки и драгоценные камни.

[2] 1 лян серебра в эквиваленте составляет примерно 14 долларов США (USD), 1300 рублей (RUB) и 580 гривен (UAH).