Глава 38 - Дамиано

Весь этот месяц, пока Каисса была в Швейцарии, я оплачивал её «возрождение». Я пригнал туда Вебера и лучших светил медицины. Зачем? Чтобы она почувствовала вкус силы. Мне нужно было, чтобы она поверила, что титановые штифты в её бедре сделали её неуязвимой.
Я позволил Харуки тренировать её, позволил ей думать, что она снова Игрок. Я выкармливал её гордость, чтобы в нужный момент удар был максимально сокрушительным. Ведь нельзя по-настоящему сломать того, кто уже лежит в грязи. Чтобы падение было фатальным, жертва должна стоять на вершине своей уверенности. Я лечил её тело, чтобы подготовить идеальный холст для её ментального разрушения.

Когда она сошла с трапа в Лондоне, она несла себя как королева, готовая к войне. Она требовала «торжественного приема». В её глазах горел тот самый огонь независимости, который я решил потушить навсегда.
Я заманил её на склад. Запах сырости, металла и крови её сторонников должен был стать первым аккордом её капитуляции. Когда я наступил ботинком на её бедро - точно в то место, где под кожей еще пульсировали швейцарские швы, - я не просто ломал её ногу. Я уничтожал месяц её надежд.
Хруст её связок под моей подошвой был финальным ходом в партии. Почему я это сделал? Потому что она посмела заговорить о «независимости» после того, как я вычистил город ради неё. Я показал ей, что её способность ходить - это не её достижение, а моя инвестиция. И я могу обнулить её в любую секунду, просто перенеся вес тела на одну ногу. Это была не ярость. Это была калибровка её места в моей системе. Она не Ферзь. Она - моя самая дорогая собственность.
Когда я убрал ногу, оставив её калачиком на холодном бетоне, дело было сделано. Я видел, как в её взгляде умирает «Королева Моретти» и рождается «Пленница Висконти».
Я снова вызвал Вебера. Приказал ему чинить её во второй раз, но с одним условием: если она встанет раньше, чем я разрешу - он труп. Теперь её реабилитация будет проходить в южном крыле моего особняка. Под моим личным надзором. Каждый её шаг теперь будет ассоциироваться с моей волей. Я заставил её пройти через ад в Швейцарии, чтобы она оценила то, как я буду «милостиво» лечить её снова. Теперь её ноги принадлежат мне так же, как и её душа. Партия окончена. Она дома.

Внутри - стерильная тишина.
Та самая, которая наступает после идеально проведенной казни.
Я смотрю на свои руки. Они не дрожат. Почему они должны дрожать? Я сделал то, что обязан был сделать любящий хозяин: подрезал крылья птице, которая вообразила, что может летать в грозу. Каисса думала, что швейцарские хирурги подарили ей свободу, но она не поняла главного - они лишь подготовили её к моему возвращению. Я лечил её целый месяц не ради её здоровья. Я лечил её, чтобы сегодня она почувствовала каждый миллиметр своего поражения. Чтобы цена её «независимости» была оплачена не золотом, а невыносимой, ослепляющей болью.
Её хрип на этом грязном полу... это была лучшая музыка, которуюя слышал за последний год. В этом звуке умерла Королева Моретти. В этом звуке родилась моя идеальная Пленница.
Она ненавидит меня? Прекрасно. Ненависть -это тоже связь. Это куда прочнее, чем та жалкая симпатия, которую она пыталась имитировать. Теперь я для неё - всё. Я её боль, я её тюремщик, и я - её единственный шанс когда-нибудь снова сделать шаг. Я запер Харуки в клетку не потому, что он опасен. А потому, что он - её последняя связь с той «сильной» Каиссой. Я стер её окружение, стер её опору, буквально превратил её новую ногу в месиво.
Зачем?
Потому что только в абсолютной пустоте и бессилии она наконец поймет: её мир начинается и заканчивается моими желаниями. Я вызвал Вебера. Я прикажу ему собрать её заново, деталь за деталью. Но теперь в каждой кости, в каждом шве будет зашит мой страх. Моя власть. Моя метка.
Она считает меня монстром? Пусть. Монстры хотя бы не лгут. Я опустил её на самое дно, чтобы стать для неё единственным источником кислорода. Теперь, когда она будет лежать в южном крыле, прикованная к постели и моей милости, она наконец-то станет тем Ферзем, который мне нужен. Безропотным. Моим.
Партия не просто закончена. Я сжег саму доску. И теперь Каисса будет дышать только тогда, когда я разрешу ей вдохнуть