Глава 36 - Каисса

Три дня тренировок с Харуки превратили моё тело в одну сплошную гематому. Я больше времени проводила, вжимаясь лицом в холодные маты и заглатывая пыль, чем на ногах. Харуки был беспощаден в своем молчании. После того разговора у озера в Лондоне он словно отгородился от меня железным занавесом. Никаких советов, никаких подбадриваний. Только холодный профессионализм телохранителя, который ждет, пока объект встанет или окончательно сломается.
Вечер застал меня в полузабытьи. Капельница медленно вливала в вены очередную порцию «жидкого огня», туманя рассудок. Я смотрела на белые плиты потолка, пытаясь сосчитать трещины, когда дверь резко распахнулась.
Врач выглядел так, будто увидел призрака.
- К вам господин Висконти... - выдохнул он и буквально испарился.
Сердце пропустило удар. Дамиано. Наконец-то он приехал, чтобы я могла выплеснуть в его идеальное лицо всё, что накопилось. Я приподнялась на локтях, готовя ядовитую тираду, но...
На пороге стоял не Дамиано.
Запах дорогого табака и старой кожи заполнил палату, вытесняя стерильный дух швейцарской клиники. Харуки среагировал за долю секунды - сталь его катаны запела, замирая в миллиметре от морщинистой шеи Винченцио Висконти. Старик даже не моргнул. Он смотрел на клинок с таким ледяным безразличием, будто это была детская игрушка.
- Убери это, парень. Если бы я хотел её смерти, она бы не доехала до границы, - прохрипел он, не сводя с меня глаз.
Я жестом приказала Харуки опустить оружие. Винченцио сел на стул, тяжело опершись на трость с набалдашником в виде волчьей головы. Он долго и бесцеремонно разглядывал меня, словно оценивал масштаб катастрофы.
- Ты выглядишь... восстановленной, - начал он, и в его голосе не было ни капли тепла. - Медицина творит чудеса, когда за неё платят жизнями. Ты хоть понимаешь, Каисса Моретти, какую цену мой сын заплатил за то, чтобы ты сейчас сидела здесь и дышала?
Я молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается от его тяжелого взгляда.
- Ты убила Риккардо. Твой отец был моей правой рукой тридцать лет. Ты уничтожила человека, который держал баланс в этом проклятом городе, - Винченцио подался вперед, и его лицо превратилось в маску из ярости и презрения. - Но это мелочи по сравнению с тем, что сделал Дамиано. Ради тебя, девчонка, он наставил ствол на собственную мать. Он принес её в жертву, чтобы спасти твою шкуру.
Я вцепилась пальцами в простыни. Слова старика били наотмашь, точнее любого кнута.
- Мой сын теперь стоит на пепелище своего имени. Он выжигает Лондон, зачищая хвосты, которые ты оставила своим дилетантским правлением. Он убивает тех, с кем мы уживались десятилетиями, потому что ты открыла ворота врагам. Ты - вирус, Каисса. Ты проникла в его систему и заставила его разрушить всё, что строилось поколениями Висконти.
- Он сам сделал этот выбор, - мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо.
- Выбор? - Винченцио сухо рассмеялся, и этот звук напомнил мне хруст сухих костей. - У него не было выбора с того момента, как он позволил тебе войти в свой дом. Ты - его самая дорогая и кровавая ошибка. И не надейся на любовь. Дамиано не умеет чувствовать, он умеет только владеть. Сейчас он просто чистит свою территорию от грязи, которой ты её покрыла.
Он поднялся, его трость глухо стукнула о паркет.
- Лечись быстрее, «Ферзь». Твой подарок на день рождения сегодня - это горы трупов Моретти в доках. Дамиано дезинфицирует город для твоего возвращения. Но помни: если ты снова потянешь его на дно, если из-за тебя он потеряет ещё хоть каплю влияния... я лично вырежу эту опухоль из его жизни. И никакие стволовые клетки тебе уже не помогут.
Дверь закрылась за ним с тяжелым стуком, оставив меня в звенящей тишине. Я посмотрела на свои руки. Те самые руки, которыми Дамиано касался в ту последнюю ночь. Теперь они казались мне липкими от крови его матери и моего отца.
Винченцио был прав в одном: Дамиано не спасал меня. Он просто выжигал мир вокруг, чтобы в этом пепле осталась только я. Одна. На его условиях.

Швейцария. Клиника «Берн-Ridge». День 33.
Тридцать три дня тишины. Тридцать три дня, за которые моё тело перестало быть обузой и превратилось в отлаженный, холодный механизм. Я стою у панорамного окна, глядя на заснеженные Альпы, и чувствую, как под кожей пульсирует новая, чужая сила.
Я больше не та девчонка, которую вынесли из подвала. Мои показатели - это не просто цифры в планшете Вебера, это мой приговор всем, кто считал меня слабой. Я чувствую, как восстановились нервные окончания в бедре; та мертвая зона, которая раньше отзывалась лишь тупой пустотой, теперь искрит при каждом шаге. Стволовые клетки, эти крошечные солдаты Дамиано, латали меня круглые сутки. Я вернула себе вес, мои мышцы снова стали плотными и послушными, а кровь, перенасыщенная кислородом в барокамерах, гонит по венам не усталость, а чистую, концентрированную агрессию.
Доктор Вебер говорит, что мне нужно еще четырнадцать дней. Четырнадцать дней «финальной шлифовки». Он боится рецидива, он боится, что я сломаюсь при первой же нагрузке. Глупец. Он не понимает, что я уже сломалась и была пересобрана заново, только из другого сплава.
Информационный вакуум из Лондона душит меня сильнее, чем любая барокамера. Звонки Бьянки стали редкими и пугающими. Я слышу в её голосе не просто усталость - я слышу запах крови и страха. Санти меняется. Мой верный, улыбчивый Санти превращается в тень Дамиано, в его палача. Они там, в тумане Сити, перемалывают кости Моретти, пока я здесь пью протеиновые коктейли и смотрю на горы.
Рен - единственный, кто еще рискует шептать мне правду. Дамиано закрыл мне доступ ко всему, он хочет, чтобы я вернулась в стерильный мир, где он уже всё решил. Он готовит особняк к войне, а не к моему возвращению. Он ждет не женщину, а «актив», который снова можно поставить на нужную клетку.
Но он совершил просчет. Он дал мне слишком много времени на раздумья.
Слова Винченцио всё еще звенят у меня в ушах: «Он не умеет любить». И чем больше я смотрю на свои восстановившиеся руки, тем отчетливее понимаю - старик прав. Дамиано не спасал меня. Он просто проводил техническое обслуживание своего самого опасного оружия.
Я перевожу взгляд на Харуки. Он сидит в углу, неподвижный, как скала. Он видит, что я уже не пациентка. Он видит, как я сжимаю кулаки, и как в моих глазах зажигается тот самый огонь, который Дамиано пытался потушить в швейцарских снегах.
Осталось четырнадцать дней. Четырнадцать дней до того момента, как я ступлю на лондонскую землю. Но я не буду той фигурой, которую Дамиано планирует передвинуть. Я - Ферзь, который сошел с доски, чтобы вернуться и перевернуть её к чертям собачьим.
Дамиано думает, что он закончил зачистку. Он не знает, что главная зачистка начнется, когда я переступлю порог дома Висконти. И на этот раз я не буду просить пощады. Ни для врагов, ни для него, ни для самой себя.

***
Четырнадцать дней пролетели как в лихорадке. Мое тело окончательно завершило свою трансформацию. С точки зрения медицины я была безупречна: мышечный корсет восстановился, ткани полностью очистились от продуктов распада и воспаления. Проводимость нервных путей в бедре стабилизировалась на отметке в 98% - крошечная погрешность, которую я чувствовала только как легкое покалывание при резком выпаде. Гематомы сошли, кожа приобрела здоровый оттенок, а взгляд стал кристально чистым. Я больше не была «пациенткой». Я была отлаженным, смертоносным инструментом, готовым к работе в полевых условиях.
И вот мы в самолете. Частный джет Висконти бесшумно разрезал облака, направляясь в сторону Лондона.
Я сидела напротив Харуки, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрел в иллюминатор. За этот месяца он стал для меня загадкой, которую я больше не могла разгадать. Он захлопнул свою книгу перед моим носом, оставив меня снаружи.
- Харуки... - я вздохнула, чувствуя, как тишина в салоне начинает давить на перепонки. - После того разговора у озера...
- Каисса, мы не будем снова поднимать эту тему, - его голос был сухим и ровным, как звук ломающейся ветки. Он наконец посмотрел на меня, но в его глазах не было былого тепла. - Я рад, что ты всё же жива. Рад, что ты восстановилась. Мы с Реном пойдем за тобой до конца, что бы ты ни задумала. Но нет больше «нас». Есть ты. И есть я. Твоя тень. Твой телохранитель.
- Есть ли шанс, что я верну того друга? - прошептала я, чувствуя, как внутри что-то надламывается.
Харуки на секунду опустил глаза. Его пальцы, лежащие на подлокотнике, едва заметно дрогнули. Когда он снова поднял взгляд на меня, в нем была не злость, а какая-то глубокая, почти отеческая печаль.
- Ты борешься за него, Каисса, а не против него... как бы ты себе там это ни внушала, - отрезал он. - Ты копишь ярость на Дамиано, ты называешь себя «палачом», ты строишь планы мести, но всё это - лишь попытка скрыть то, как сильно ты хочешь, чтобы он снова посмотрел на тебя не как на актив.
Я хотела возразить, хотела крикнуть, что он ошибается, что я ненавижу Висконти за его холодность, но слова застряли в горле. Харуки видел меня насквозь.
- Пока ты не признаешься себе, что твоя война - это крик о помощи, ты будешь совершать ошибки, - добавил он, отворачиваясь обратно к окну. - А в Лондоне сейчас за ошибки платят не деньгами. Там платят жизнями тех, кто остался верен.
Самолет начал снижение. Внизу, сквозь разрывы в тучах, показались огни Лондона. Город выглядел как черная паутина, в центре которой нас ждал паук.
- Приготовься, Каисса, - Харуки проверил крепление своей катаны. - Мы входим в зону турбулентности. И я не про погоду.
Я сжала подлокотники кресла. Сердце забилось чаще. Харуки был прав: я ехала воевать. Но за трон или за человека, который на нем сидит? Этот вопрос я решила оставить без ответа. Пока что.