Глава 31 - Каисса

Где-то под Лондоном. Декабрь.
Время в темноте не течет - оно гниет.
Я не знала, какой сегодня день. Декабрь, наверное, уже окончательно вступил в свои права, потому что бетонные стены моей тюрьмы стали ледяными. Я чувствовала, как холод высасывает жизнь из моих костей. Каждые несколько часов - или дней, я уже не понимала - где-то высоко над головой раздавался тяжелый скрежет металла.
Дверь была на потолке. Недосягаемый прямоугольник, который на мгновение ослеплял меня резким светом, прежде чем снова захлопнуться. Оттуда, сверху, как кость собаке, прилетала пластиковая бутылка воды и кусок черствого хлеба.
Потолок был слишком высоким. Метра четыре, может, больше. Даже если бы я была в лучшей своей форме, я бы не допрыгнула. Но сейчас... сейчас я была тенью самой себя.
Я снова поползла к стене. Мои пальцы были стерты в кровь - я пыталась найти хоть какую-то неровность, хоть один выступающий камень, за который можно было бы зацепиться, чтобы начать восхождение. Ничего. Олимпия выбрала идеальный мешок. Гладкий бетон, холод и тишина, которая сводит с ума быстрее голода.
- Один... два... три... - шептала я, передвигая онемевшие ноги.
Я считала шаги по периметру, чтобы не забыть, как звучит человеческая речь. Мой голос стал хриплым, чужим.
Вчера - или это было неделю назад? - я нашла в углу осколок пластика от разбитой бутылки. Это было мое единственное оружие. Моё единственное сокровище. Я часами точила его о бетонный пол, пока край не стал острым, как бритва. Не для того, чтобы напасть на тех, кто наверху.
Для того, чтобы не сдаться. Когда боль в теле становилась невыносимой, я делала крошечный надрез на предплечье, прямо рядом с клеймом Висконти. Вспышка боли возвращала меня в реальность. Она напоминала мне: я всё еще чувствую. Я всё еще жива.
- Дамиано... - я прижалась лбом к холодной стене.
Интересно, он ищет меня? Или Олимпия уже убедила его, что я сбежала? А может, он стоит там, наверху, за этой стальной дверью, и просто смотрит вниз?
Нет. Моё «зеркало» не могло так поступить. Если он жив, он перевернет этот город. Но в этой темноте, когда желудок скручивает от голода, а пальцы не разгибаются от холода, вера становится самой тяжелой ношей.
Я снова услышала скрежет наверху. Свет ударил по глазам, заставляя меня зажмуриться до боли.
- Эй! - крикнула я вверх, но из горла вырвался лишь жалкий сип. - Олимпия! Убей меня уже! Или спускайся сюда и делай это сама!
Вместо ответа вниз полетела бутылка воды. Она ударилась о бетон в паре метров от меня, и я услышала, как пластик треснул.
- Ты сдохнешь здесь, вирус, - раздался сверху голос Олимпии, искаженный акустикой колодца. - Медленно. Пока Дамиано будет подписывать бумаги о твоей «смерти в результате несчастного случая в Палермо». Весь мир уже забыл о тебе, Алеа.
Дверь захлопнулась. Тьма вернулась, став еще тяжелее, чем прежде.
Я нащупала разбитую бутылку. Вода вытекала на грязный пол, смешиваясь с пылью. Я припала губами к бетону, пытаясь слизать каждую каплю. В этот момент во мне что-то окончательно умерло. Та Каисса, которая вела переговоры, которая любила читать книги, которая сомневалась... её больше не было.
Осталось только животное. Раненое, запертое в клетке, но всё еще способное перегрызть глотку.

Тьма перестала быть пустой. Теперь она была населена.
На четырнадцатый или пятнадцатый день - время окончательно потеряло смысл - мой мозг начал транслировать галлюцинации прямо на сетчатку. Я видела отца. Риккардо сидел в углу камеры, бледный, с той самой раной на горле, которую я ему оставила. Он не говорил, он просто смотрел на меня своими мертвыми глазами, и в этом взгляде я читала: «Добро пожаловать домой, дочка».
- Тебя нет... - шептала я, забившись в противоположный угол. - Ты мертв.
Мой голос теперь напоминал шелест сухих листьев. Голод превратился в тупую, ноющую пустоту где-то под ребрами, которая медленно пожирала мои мышцы. Я похудела настолько, что могла прощупать каждую кость, каждый сустав. Мои руки дрожали так сильно, что я едва могла поднести бутылку к губам.
Психика давала сбои. Иногда мне казалось, что стены дышат. Что бетон становится мягким, как плоть, и пытается меня поглотить. Я начала разговаривать сама с собой, пересказывая сюжеты прочитанных книг, чтобы не забыть слова.
- «В начале было слово...» - бормотала я, обнимая свои колени. - Нет, в начале была темнота. И в конце будет темнота.
Я начала терять грань между реальностью и бредом. В какой-то момент мне почудилось, что Дамиано здесь. Я чувствовала запах его парфюма - этот холодный, стальной аромат. Я протянула руку, ожидая коснуться его лица, но пальцы лишь в очередной раз оцарапались о ледяной бетон.
Боль была единственным, что возвращало меня в сознание. Я начала сознательно причинять себе вред - кусала губы до крови, царапала руки. Вкус собственной крови на языке был единственным ярким ощущением в этом вакууме.
Но самое страшное было не в этом. Самым страшным был голос Олимпии, который иногда раздавался сверху. Он стал моим единственным богом, моим единственным контактом с миром. Я начала ловить себя на мысли, что жду её слов. Даже если это был яд. Даже если это были насмешки.
- Дамиано забыл тебя, Алеа, - шептал динамик под потолком. - Он сейчас на приеме в посольстве. Смеется. Пьет шампанское. Он нашел замену твоему вирусу.
- Ложь... - хрипела я в потолок.
Но червяк сомнения уже прогрыз дорогу к моему сердцу. Две недели. Если он «Серый Кардинал», если у него есть всё влияние Лондона... почему я всё еще здесь? Почему он не разнес это место к чертям?
Может быть, Олимпия права? Может быть, я была просто инструментом, который сломался, и его решили заменить?
Я легла на пол, сворачиваясь калачиком. Моё тело было холодным, как лед. Я закрыла глаза и вдруг ясно, четко увидела шахматную доску. Но на ней не было фигур. Были только два короля - черный и белый. И черный король медленно рассыпался в пыль.
- Я не сдамся... - прошептала я, впиваясь ногтями в ладони. - Я не сдамся, пока не увижу, как ты горишь, Олимпия.
В этот момент где-то глубоко внутри меня, под слоями паники, голода и безумия, проснулось нечто первобытное. То, что Харуки называл «зеркалом Дамиано». Если я - его отражение, то я должна быть такой же безжалостной. Даже к самой себе.
Я нащупала в углу пустые пластиковые бутылки. У меня их было уже около десяти. Если я смогу их как-то использовать... если я смогу...
Мозг, истощенный голоданием, начал строить безумный план. На грани бреда и гениальности.