Глава 1 - Каисса

О чем вы думаете, когда смотрите на себя в зеркало? Работа? Планы на завтра? Свежесть кожи? Счастливчики...
Я стою в ванной своей квартиры и каждый день вижу в отражении не себя, а партию, которую обязана выиграть. Я вижу Каиссу — богиню, которая не прощает ошибок.
Мой отец — сицилийский лев, который считает, что Лондон можно покорить, просто поставив во главе своего зверя. Он приставил меня к нему как «правую руку», как красивое дополнение к его грубой силе. Он думает, что я — его самое послушное творение, идеальный Ферзь, который никогда не поставит своему Королю шах и мат.
Глупец... Мой жребий уже брошен.

Год назад

Сицилия пахнет не цитрусом. Она пахнет раскаленным камнем, порохом и старой кровью. Это мой последний вечер на острове перед тем, как туманный Лондон затянет меня в свои сети. Отец решил, что я должна отправиться туда «помогать» его другу Доменико. Само слово «помогать» вызывало у меня тошноту. Я — Каисса Моретти, и меня отправляют в Англию как дорогую няньку для стареющего наместника, который боится собственной тени. Это решение отца было не просто опекой — это была клетка, которую я собиралась взломать при первой же возможности.
Я не искала встреч. Я просто хотела потеряться в лабиринте узких улиц Палермо, где не нужно быть «наследницей Моретти». Я шла наугад, пока ноги сами не вывели меня к небольшому кафе, спрятанному в тени древних каменных арок. Никаких туристов, только тяжелые взгляды местных и ритмичный звук, доносившийся из угла.
Тук. Тук. Дерево о дерево.
В самом темном углу сидели двое. Они были здесь чужими — слишком породистыми, слишком опасными для этого захолустья. Первый сидел ко мне спиной, развалясь на стуле с бокалом вина. Дорогая щетина, расстегнутая на три пуговицы рубашка и массивные перстни, которыми он выстукивал чечетку по краю стола. Сантино. От него за версту веяло азартом и неоправданной дерзостью.
Но мое внимание приковал второй.
Он сидел напротив брата, идеально прямой, несмотря на свои 192 сантиметра. На нем была черная шелковая рубашка, которая на фоне сицилийских сумерек делала его почти невидимым, если бы не его руки.
Тонкие, длинные пальцы лениво перебирали обсидиановые четки, но в этой медлительности сквозила грация крупного хищника, который никуда не торопится просто потому, что жертве всё равно некуда бежать. Две верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, открывая вид на жилистую шею, но в этом жесте не было небрежности — только абсолютная уверенность хозяина положения.
Его темно-каштановые волосы, густые и с той самой породистой итальянской волной, были зачесаны назад, открывая высокий лоб и лицо, которое могло бы принадлежать античной статуе, если бы статуи умели убивать взглядом.
А потом он поднял на меня глаза.
Арктически-голубые, пугающе ледяные на фоне его смуглой кожи. Это не был просто взгляд — это был скальпель, который вскрывал тебя, как консервную банку, обнажая все страхи и тайны за долю секунды. В нем не было сочувствия, только холодный расчет и невыносимое, почти осязаемое превосходство, холодного стратега, который уже купил этот город и приценивается к твоей душе.
Официанты замерли в дверях, боясь подойти на расстояние выстрела. Я должна была пройти мимо. Сесть за свой столик и допивать этот вечер в одиночестве. Но во мне слишком много от аналитика — я вижу изъян в любой, даже самой безупречной схеме. Этот человек сейчас собирался совершить ошибку, которая в реальной жизни стоила бы ему головы.
Мои глаза мгновенно стали темно-изумрудными, входя в режим сканирования позиции. Я сделала шаг из тени.
— Если сделаете фианкетто сейчас, ваш король окажется в цугцванге через пять ходов, — мой голос прозвучал как щелчок открывающейся катаны из ножен. Спокойно. С привычным налетом сарказма.
Сантино замер, его перстень звякнул о стекло. Он медленно обернулся, окинув меня дерзким, плотоядным взглядом.
Но мужчина напротив даже не дрогнул. Он медленно, почти лениво поднял голову. На меня уставились арктически-голубые глаза — точно такие же, как мои. В этот момент Сицилия перестала пахнуть солью. Она запахла опасностью, которую я искала всю свою жизнь.
Я смотрела на них, и внутри всё сжималось в тугой узел. Перед мной сидели два мощных хищника, чей клан на Сицилии старались обходить десятой дорогой. Висконти. Семья, чье имя шепчут, а не произносят вслух. Мой язык всегда опережал инстинкт самосохранения — я говорила вещи, за которые эти двое могли вырвать его и не моргнуть глазом. Но я не двинулась с места. Даже узнав их по первому же холодному взгляду, я всё равно добровольно шагнула в этот омут. Зачем? Потому что только здесь, на краю обрыва, я чувствовала себя живой.
Дамиано не сводил с меня глаз. Его ледяная синева будто просвечивала мои мысли.
— Ты хочешь сыграть партию, Каисса? — его голос был низким, в нем слышался рокот лавины. Это не было вопросом. Это был капкан.
Сантино, сидевший рядом, издал короткий, смешливый звук, больше похожий на лай. Он лениво откинулся на спинку стула, закинув руку за голову, и его взгляд скользнул по моим бедрам с той самой наглостью, которая позволительна только тем, кто владеет этим городом.
— Девочка явно ошиблась дверью, Дамиано. Это не Каисса, — Сантино прищурился, и в его глазах вспыхнул опасный, задорный огонек. — Слушай сюда, куколка. Иди гуляй улочками, наслаждайся закатом и не забивай свою прелестную голову взрослыми терминами. Ты же не хочешь, чтобы этот вечер закончился для тебя слезами? Оставь шахматы мужчинам, а себе купи мороженое.
Он подмигнул мне, явно пытаясь разрядить обстановку своим фирменным хамским обаянием, но я даже не улыбнулась. Его слова должны были меня унизить, но они лишь раззадорили ту часть меня, которая веками правила на этом острове.
Я медленно перевела взгляд с Сантино на Дамиано, выпрямила спину и почувствовала, как под кожей закипает фамильная гордость. Та самая, что заставляет людей склонять головы.
— Мороженое оставь своим подружкам, Сантино Висконти, — мой голос стал чистым и холодным, как звон стали. — Я — Алеа Каисса Моретти. И если я говорю, что твой брат подставил Короля, значит, на этой доске уже пахнет поражением.
Я не просто произнесла свое имя — я бросила его на стол, как заряженный пистолет. В кафе стало так тихо, что было слышно, как догорает фитиль свечи у барной стойки.
— Моретти... — едва слышно повторил Сантино, и его дерзкая ухмылка на мгновение сползла, сменившись хищным интересом.
Дамиано же лишь чуть сильнее сжал пальцами белую фигуру. В его арктических глазах на долю секунды промелькнуло нечто похожее на азарт. Он наконец встретил равную.
— Значит, кровь Риккардо, — Дамиано указал на свободный стул напротив себя. — Что ж, Алеа Моретти... Докажи, что ты не просто носишь громкое имя. Садись. Посмотрим, умеешь ли ты ходить так же красиво, как и говорить.
Я села за стол. Неудобный деревянный стул под моим весом не издал ни звука, но я чувствовала, как на мне сошлись два лазера — ледяной синий и насмешливый карий. Я устроилась чуть боком, подчеркнуто вальяжно закинув ногу на ногу. Шелк платья скользнул по бедру, но мой взгляд был прикован только к черно-белым клеткам.
Ситуация на доске была дрянной. Но еще больше меня бесило то, что я вообще сюда села. Это была она — точка невозврата. Моя личная кроличья нора, ведущая прямиком в ад, обставленный дорогой итальянской мебелью.
Без тени сомнения и лишних церемоний, я протянула руку и развернула доску на 180 градусов. Резкий, сухой скреб дерева о мрамор стола прозвучал как выстрел в тишине кафе.
— Я хожу белыми, — отрезала я, вскинув подбородок.
Меня не волновало, как это выглядит. Меня не обходило их возмущение, которое я кожей чувствовала от Сантино. Я играю с тех пор, как научилась держать ложку, и сейчас мое желание самоутвердиться за счет Висконти, растоптать их хваленую тактику, было выше инстинкта самосохранения.
Сантино издал приглушенный свист, его брови взлетели вверх.
— Да ты посмотри на неё, Дамиано... Она просто пришла и переставила мебель в твоем доме. У этой Моретти либо стальные яйца, либо полное отсутствие инстинкта самосохранения.
Он потянулся к своей пачке сигарет, не сводя с меня глаз, в которых теперь читалось не просто любопытство, а азарт охотника, увидевшего редкую добычу.
Дамиано же не шелохнулся. Его пальцы, до этого сжимавшие фигуру, теперь расслабленно легли на стол. Он смотрел на меня так, будто видел не девушку, а новую, неизведанную территорию, которую нужно либо завоевать, либо сжечь дотла.
— Белые так белые, — его голос был тихим, почти вкрадчивым. — Но помни, Алеа Моретти: в этой игре тот, кто делает первый ход, берет на себя ответственность за всю кровь, которая прольется в финале.
Он сделал приглашающий жест рукой.
— Твой ход. Удиви меня.
Я щелкнула пальцами, подзывая официанта. Тот подлетел, едва не спотыкаясь о собственные ноги. Заказав свое любимое красное полусладкое, я снова перевела взгляд на Дамиано. Мой подбородок был все так же высоко вздернут.
— Удивить? — я позволила себе холодную, едва заметную усмешку. — Я здесь для того, чтобы сыграть партию и выпить вина. Но никак не для того, чтобы развлекать семью Висконти. Если вам хочется удивляться — сходите в цирк, там много дрессированных животных.
Сантино поперхнулся дымом сигареты, и в кафе повисла такая тишина, что было слышно, как капля пота скатывается по виску официанта, поставившего передо мной бокал. Я не торопилась. Сначала вдохнула густой аромат вина, изучая нотки вишни и дуба, затем сделала крошечный глоток, смакуя терпкость на языке.
Я снова осмотрела доску. Дамиано зажал меня, выстроив классическую, удушающую оборону. Большинство игроков на моем месте начали бы медленно пятиться, пытаясь спасти то, что осталось. Но мой отец учил меня другому: если тебя загнали в угол — подожги этот угол вместе с противником.
Я уверенно двинула пешку вперед, на е4.
Королевский гамбит.
В шахматах это самый наглый и рискованный способ начать войну. Суть проста: я намеренно отдаю ему свою фигуру. Я буквально швыряю ему в лицо наживку, предлагая: «На, сожри её, если кишка не тонка».
Гамбит — это не про щедрость. Это про ловушку. Если Дамиано примет жертву и заберет пешку, он откроет свой фланг, и я получу пространство для бешеной, кровавой атаки, которая сметет его оборону к чертям. А если он откажется — он признает перед братом, что боится принять мой вызов.
Это был тест на жадность и на стальные нервы. Я поставила его перед выбором: стать агрессором или трусом.
Мой палец соскользнул с верхушки пешки. Теперь это не просто игра. Это проверка того, насколько далеко Дамиано Висконти готов зайти, поддавшись на провокацию девчонки с бокалом красного вина.
— Ваша очередь, — я подняла бокал, салютуя ему краем стекла. — Посмотрим, насколько вы голодны, Дамиано.
Сантино подался вперед, его глаза опасно блеснули.
— Она только что выставила под удар пешку, Дами... Она либо гений, либо самоубийца.
Дамиано промолчал. Он смотрел на е4 так, будто это была не деревянная фигурка, а мина замедленного действия. В его арктических глазах впервые мелькнула тень уважения, смешанная с темной, хищной заинтересованностью.
Дамиано замер. Его взгляд метался по доске, пересчитывая варианты, но математика была неумолима: мой гамбит сработал. Я видела это по тому, как едва заметно сузились его зрачки. Он понял, что через три хода я прижму его Короля к краю, и спасения не будет.
Победа была так близка, что я уже чувствовала её вкус — терпкий, как мое вино. Но Дамиано не был бы Висконти, если бы позволил девчонке забрать свой триумф так просто.
В этот момент к столу бесшумно, как тень, подошел Кассиан. Он ничего не сказал, просто коротко кивнул Дамиано, глядя куда-то поверх моей головы. Его пустой взгляд ликвидатора мгновенно охладил воздух в кафе.
Дамиано медленно убрал руку от ферзя, которого собирался двигать. На его губах заиграла странная, почти пугающая улыбка.
— У нас дела, Санти. Время вышло, — голос Дамиано был ровным, но в нем проскользнула сталь.
Сантино, который уже вовсю предвкушал финал нашей резни на доске, недовольно рыкнул:
— Да ладно, Дами! Она же его почти...
— Санти. Мы уходим, — Дамиано пресек протест брата одним взглядом.
Он медленно встал, возвращаясь к своим 192 сантиметрам пугающего превосходства. Я сидела, сжимая ножку бокала, чувствуя, как внутри закипает ярость. Он уходил прямо посреди партии. Он не давал мне поставить мат.
— Это называется техническое поражение, Висконти, — бросила я ему в спину, стараясь, чтобы голос не дрогнул от обиды. — Ты уходишь, потому что боишься проиграть.
Дамиано остановился у самого выхода. Он обернулся, и в полумраке кафе его арктические глаза вспыхнули чем-то, что я не смогла расшифровать.
— На сегодня я увидел достаточно, Алеа, — произнес он, и в его интонации послышалось нечто вроде покровительства, которое взбесило меня еще больше. — Сохрани эту ярость. Она тебе пригодится в Лондоне. Там туман гораздо гуще, чем здесь, и правила игры меняются на ходу.
Он не ждал ответа. Он вышел, и Кас с Сантино последовали за ним, как верные псы своего темного бога.
Я осталась одна за столом с недопитым вином и застывшей шахматной партией. Его слова о Лондоне прозвучали как пророчество, но я тогда еще не знала самого главного. Я думала, что еду туда помогать старому Доменико.
Я не знала, что Дамиано Висконти уже расставил там свои фигуры. И что эта партия в Палермо была всего лишь разминкой перед настоящим адом, в который он меня заманил.