Глава 20 - Дамиано

Дверь закрылась. В гостиной остался только запах её ярости и едва уловимый аромат её духов, который теперь казался мне приторным, как запах запекшейся крови. Я подошел к столу и посмотрел на пустое кресло по правую сторону от себя.
Два дня назад она сидела здесь. Мой Ферзь. Мой трофей. Моя Каисса.
Я вспомнил, как прижал её к полу в своей комнате. Холод стали у моего горла и её бешеное сердцебиение, которое я чувствовал сквозь шелк рубашки. Тогда, впиваясь в её губы, я хотел лишь одного - сломать её хребет, вырвать это упрямое «я сама» из её глотки. Но вкус её кожи, смешанный с привкусом металла, ударил в голову сильнее любого наркотика.
А вчера под дождем...
Я закрыл глаза, и перед ними снова всплыло её лицо в каплях воды. Этот поцелуй был ошибкой. Я должен был просто забрать пистолет, но я заложил пальцы в её волосы и притянул к себе так, словно от этого зависела моя жизнь. В тот момент я ненавидел себя за эту слабость, но еще больше я ненавидел её - за то, что она единственная, чьи губы заставляют меня забыть, что я «Серый Кардинал».
Она была слепа. Она принимала дьявола за случайного попутчика в своей игре. Иметь её - такую острую, такую гордую - абсолютно беспомощной в её неведении... это был лучший десерт в моей жизни. Я наслаждался тем, как она пыталась «диктовать условия», пока её отец на Сицилии подписывал документы о её передаче в мою собственность.
Но сегодня... сегодня веселье закончилось.
Я сел в кресло, откинув голову на кожу. Она изменилась. За эти сорок восемь часов она не просто прозрела - она переродилась. Когда она спускалась по лестнице, я почувствовал это кожей. В её движениях больше не было той мягкости. Она больше не была «моей правой рукой». Она стала врагом. И, видит Бог, это возбуждало меня куда сильнее, чем её покорность. Мои пальцы всё еще горели от того, как сильно я сжал её предплечье.
Я взял свой стакан, в котором на дне плескался виски.
- Ты начала играть, Алеа, - прошептала я в пустоту. - Но ты забыла, чья это доска.
Моя игра с Марко... Она думает, это просто штурм. Глупая. Мне не нужны архивы. Мне нужно, чтобы она убила. Камеры зафиксируют не просто смерть капитана Моретти - они зафиксируют момент, когда Алеа окончательно и бесповоротно станет изгоем. Я выставляю её так, чтобы после Сохо у неё не осталось никого. Ни отца, ни клана, ни будущего. Только я. И это кресло по правую сторону от меня. Мои поцелуи были лишь авансом. Скоро я заберу всё остальное.
Но она уже начала «крысить». Я чувствую, как натягиваются нити за моей спиной. Бьянка... Она думает, что я не заметил, как она активировала своих псов. Думает, что Санти - её ключ к моим секретам.
Я едва заметно улыбнулся, глядя на огонь. Мой брат - идиот, но он полезный идиот. Я сам открыл для неё эту дверь. Я сам позволил ей поверить, что она может меня переиграть. Ведь нет ничего слаще, чем дать жертве надежду на побег, а потом захлопнуть капкан в миллиметре от её пальцев.
«Он убьет твоими руками Моретти, затем вырежет свою семью...» - слова Харуки всплыли в памяти. Парень проницателен. Да, Алеа. Я вырежу их всех. И твоих, и своих. Старый мир должен сгореть, чтобы мы могли построить новый. На руинах.
Я достал телефон.
- Доменико. Камеры в Сохо должны работать. Я хочу видеть каждый её вздох. И если хоть один из её «дружков» появится в периметре... не трогайте их. Пусть зайдут. Я хочу, чтобы Алеа увидела, как её надежда умирает прямо у неё на руках.
Я отключил связь. Внутри ворочалось что-то темное, тяжелое. Я ненавидел её за то, что она заставляла меня чувствовать. И я обожал её за то, что она была единственной, кто стоил этой грандиозной бойни.
Завтра в Сохо она поймет: место по правую руку от меня - это не привилегия. Это приговор. И этот приговор я скреплю новым поцелуем - на её губах, испачканных в крови её прошлого.