Глава 37 - Каисса

Лондон встретил нас не туманом, а ледяным дождем, который хлестал по обшивке самолета. Я спускалась по трапу, стараясь делать уверенно каждый шаг. Нога не подводила. Внутри меня горел холодный огонь - я прокручивала в голове слова Винченцио и представляла, как брошу их в лицо Дамиано. Я была готова к войне.
Но на взлетной полосе не было торжественного приема. Только одна черная машина и Санти, который выглядел так, будто за этот месяц он постарел на десять лет. Его взгляд, пустой и колючий, скользнул по мне без тени прежней теплоты.
- Садись, - коротко бросил он, даже не открыв мне дверь.
Меня везли не в наш особняк. Мы свернули к докам, в индустриальную зону, где небоскребы Сити казались далекими и чужими. Машина остановилась у старого склада. Харуки дернулся было за мной, но Санти преградил ему путь рукой.
- Только она. Приказ Босса.
Я вошла внутрь. Запах сырости, металла и... свежей крови. В центре огромного помещения, под единственной лампой, стояло кресло. В нем сидел Дамиано. Он не читал отчетов, не смотрел в телефон. Он просто ждал, вертя в пальцах тяжелую монету.
- Приехала, - его голос пророкотал под сводами, заставляя мои волосы на затылке зашевелиться.
- Ты даже не встретил меня, - я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально властно. - После всего, что произошло...
Дамиано медленно встал. В тусклом свете его фигура казалась монументальной. Он подошел ко мне так быстро, что я не успела среагировать. Его рука, затянутая в кожаную перчатку, резко сомкнулась на моем подбородке, заставляя задрать голову.
- «После всего»? - переспросил он, и в его глазах я увидела не арктический лед, а настоящую бездну. - Ты думаешь, что раз врачи заштопали твою шкуру, ты стала игроком, Каисса? Ты думаешь, что пара недель тренировок с японцем дают тебе право говорить со мной в таком тоне?
- Пусти, - я попыталась вырваться, но его хватка была железной.
- Посмотри туда, - он кивнул в сторону тени, где на крюках для мяса висели те, кто еще месяц назад называл себя моими сторонниками в клане Моретти. - Пока ты спала в Швейцарии, я вычищал твое дерьмо. Я убил свою мать, чтобы ты не сгнила в земле. Я уничтожил половину города, чтобы ты могла ходить. А ты возвращаешься сюда с мыслями о «независимости»?
Он прижал меня к холодной бетонной колонне, нависая всем телом. Я чувствовала его мощь, его доминацию, против которой все мои новые навыки казались детским лепетом.
- Ты не Ферзь, Каисса. Ты - моя самая дорогая собственность. И если ты забыла свое место, я напомню его тебе прямо здесь, на этом грязном полу. Ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь дышать, когда я позволю.
Он наклонился к моему уху, обжигая дыханием.
- Ты борешься за меня, милая. Потому что без меня ты - просто труп, который еще не успел остыть. Добро пожаловать домой.
Я попыталась дернуться, вскинуть руку для удара, которому меня учил Харуки, но Дамиано словно читал мои мысли. Его движение было коротким и сокрушительным.
Одним резким рывком он подсек мою правую ногу - ту самую, которую швейцарские светила медицины собирали по кусочкам целый месяц. Я не успела сгруппироваться и рухнула на бетон, а Дамиано навис сверху, придавливая меня своим весом.
Прежде чем я успела вскрикнуть от шока, он наступил тяжелым армейским ботинком на мое бедро. Точно в то место, где под кожей еще заживали швы.
- Ты думала, титановые штифты сделали тебя неуязвимой? - прошипел он, и я увидела в его глазах безумие, смешанное с ледяным расчетом.
Он начал медленно переносить вес на эту ногу. Я почувствовала, как внутри всё затрещало. Та самая острая, ослепляющая боль, от которой я бежала в Швейцарию, вернулась мгновенно, прошивая позвоночник током.
- Дамиано... стой... - мой голос превратился в хрип.
- Я платил не за твою силу, Каисса. Я платил за твою жизнь, - он надавил сильнее, и я услышала отчетливый, тошнотворный хруст. Не кости, нет - рвались связки и едва затянувшиеся ткани, которые не были готовы к такому давлению. - Ты хотела быть игроком? Игрок должен уметь терпеть, когда его ломают.
Мир перед глазами начал плыть. Боль была такой плотной, что я не могла даже вдохнуть. Моя «новая» нога, моя гордость последних недель, превращалась в месиво под его подошвой.
- Всё, что в тебе есть - принадлежит мне, - Дамиано наклонился ниже, хватая меня за волосы и заставляя смотреть на него через пелену слез. - Твои кости, твои шрамы, твоя способность ходить. Если я захочу, ты будешь ползать у моих ног до конца своих дней. Ты поняла меня, Моретти?
Я захлебнулась криком, который так и не вырвался наружу. Он не просто ломал мою ногу. Он вырывал с корнем мою уверенность, мою дерзость, мою попытку стать равной.
Он убрал ногу так же внезапно, как и наступил. Я осталась лежать на холодном полу, свернувшись калачиком, прижимая к себе пульсирующую конечность. Нога горела огнем, и я поняла: я снова не могу на неё опереться. Месяц ада в клинике был перечеркнут одним движением его ботинка.
Дамиано выпрямился, поправляя манжеты своей идеально чистой рубашки.
- Санти! - крикнул он в пустоту склада. - Забрось её в машину. Отвези в особняк и запри в южном крыле. Вызови Вебера. Пусть прилетает и чинит её снова. И скажи ему: если она начнет ходить раньше, чем через месяц - я его расстреляю.
Он развернулся и пошел к выходу, даже не обернувшись. Я лежала в пыли, глядя на его удаляющуюся спину, и чувствовала, как вместе с физической болью во мне умирает Каисса-королева. Осталась только Каисса-пленница.

Харуки

Я слышал этот хруст. Звук рвущихся связок и надежд, которые мы вместе по крупицам собирали в Швейцарии. В этот момент во мне что-то окончательно оборвалось. Весь мой кодекс, всё моё хваленое самообладание - всё сгорело к чертям.
Когда Санти шагнул к Каиссе, чтобы поднять её обмякшее тело, я не стал ждать.
- Руки убрал, - мой голос был тихим, но в нем лязгнула сталь.
Санти замер. Дамиано, уже дошедший до дверей склада, медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, как могильная плита.
- Харуки, не советую, - бросил Висконти, поправляя перчатку. - Ты на моем поле.
Я не ответил. Я сорвался с места. Я не стал доставать катану - это было бы слишком просто. Мне нужно было почувствовать, как его кости трещат под моими кулаками так же, как трещало колено Каиссы.
Дамиано успел вскинуть блок, но я вложил в первый удар всю ненависть за годы молчания, за её слезы, за этот гребаный Лондон. Мой кулак врезался ему в челюсть, выбивая голову назад. Висконти отлетел к стене, но тут же перегруппировался. Он был хорош, чертовски хорош - уличные бои и элитная подготовка сделали из него машину.
Он выплюнул кровь на бетон и оскалился.
- Значит, всё-таки верный пес решил сорваться с цепи?
Он бросился вперед. Удар в корпус, серия в голову. Дамиано дрался грязно, тяжело, используя свой вес. Один из его ударов прошел мне по касательной, рассекая бровь, и заливая глаз горячим багрянцем. Но я не чувствовал боли.
Я нырнул под его руку, захватил локоть и коротким, резким ударом ладони выбил ему сустав. Дамиано глухо рыкнул, но не отступил. Я видел, как в его глазах арктический лед сменяется первобытной яростью.
Я ударил его в колено - то самое место, которое он только что раздавил ей. Он пошатнулся, и я добавил локтем в челюсть. Дамиано рухнул на колени, тяжело дыша. Его идеально белая рубашка теперь была в пыли и брызгах крови - его и моей.
Я навис над ним, тяжело дыша, готовый вбить его голову в этот бетон.
- Она - не твоя вещь, Висконти, - прохрипел я, сжимая кулаки до белых костяшек. - Ты лечил её не для того, чтобы снова сломать. Ты сломал её, потому что ты слаб. Ты боишься, что на ногах она станет сильнее тебя.
Дамиано поднял голову. Из угла его рта текла струйка крови, но он улыбался. Это была улыбка дьявола, который только что выиграл партию.
- Ты прав, японец, - он вытер кровь тыльной стороной ладони. - Я боюсь. Но я - единственный, кто держит этот мир, чтобы он не раздавил её окончательно. А ты... ты просто смотришь. Ты всегда будешь просто смотреть, как я беру то, что ты никогда не решишься даже коснуться.
За моей спиной послышались щелчки затворов. Пятеро людей Висконти во главе с Санти взяли меня на мушку.
- Довольно, - Дамиано встал, пошатываясь, но всё еще сохраняя эту чертову ауру власти. - За то, что ты сделал, я должен скормить тебя собакам. Но Каисса... она расстроится.
Он посмотрел на Санти.
- Забери их обоих. Харуки - в подвал под охрану. Обработать раны, но не выпускать. Каиссу - в её комнату.
Он подошел ко мне вплотную, игнорируя наставленные стволы своих людей.
- Ты хорошо дерешься, Харуки. Но в этой игре кулаки не значат ничего. Завтра она проснется в гипсе и будет ненавидеть меня. Но она будет жива. А ты будешь сидеть в клетке и гадать, что я делаю с ней за закрытыми дверями.
Я хотел ударить его снова, но приклад автомата, опустившийся на мой затылок, отправил меня в темноту. Последнее, что я видел - как Дамиано, прихрамывая, подходит к Каиссе и накрывает её своим пальто.

Каисса

Пробуждение было похоже на падение в ледяную воду. Голова раскалывалась, а нога... нога больше не болела. Она горела. Огромный, пульсирующий ком жара под гипсом напоминал о том, что вчерашний кошмар не был бредом.
Я открыла глаза и увидела Бьянку. Она сидела на краю постели, спрятав лицо в ладонях, и её плечи мелко дрожали от беззвучных рыданий. Снова. Снова этот сценарий.
- Хватит плакать, Бьянка, - мой голос был похож на шелест сухой листвы. - От слез кости не срастаются.
- Каисса... зачем он это сделал? - она подняла на меня затекшие глаза. - Санти сказал, что Дамиано сам не свой. Он выжигает город, а потом возвращается и уничтожает единственное, что ему дорого...
Я отвернулась к окну. Висконти сломал меня. Это было хирургически точное наказание. Он знал, что всё это время в Швейцарии я жила одной мечтой - снова взять в руки катану, почувствовать тяжесть баланса и превратиться в того самого «Дьявола», которого боялись в Палермо. Моя душа была в этой стали. Моя свобода - в каждом выпаде.
И он забрал это. В третий раз. Каждый раз, когда я пыталась обрести себя, Дамиано Арктур Висконти вырывал у меня сердце, напоминая, что я - лишь придаток к его трону. Я поняла одну страшную вещь: мне не нужна власть над Лондоном. Мне не нужны его грязные доки и коррумпированные политики. Я просто хотела владеть мечом. Хотела чувствовать, как металл становится продолжением моей руки.
Он не просто сломал ногу. Он вырезал мою душу.
- Где Харуки? - спросила я, и внутри что-то опасно натянулось.
- Он в подвале, Каисса. Дамиано... они сильно подрались. Харуки чуть не убил его, но охрана вмешалась. Его заперли там, как зверя. Дамиано запретил к нему входить.
Я стиснула зубы так, что челюсть свело судорогой. Харуки. Единственный, кто боролся за меня настоящую, а не за удобную куклу.
- Помоги мне сесть, - приказала я Бьянке.
- Каисса, врач сказал не шевелиться! Дамиано убьет Вебера, если ты...
- Мне плевать на Вебера и на Дамиано. Помоги мне встать. Если я не могу ходить, я буду ползти. Но я спущусь в этот подвал.
Я должна была увидеть Харуки. Должна была увидеть человека, который пострадал за мою гордыню. И если Висконти думает, что гипс и запертые двери остановят Дьявола, даже если у него подрезаны крылья - он сильно ошибается.
Бьянка, дрожа, подставила мне плечо. Боль при попытке опустить ногу с кровати была такой, что перед глазами поплыли черные круги, но я лишь сильнее впилась ногтями в руку подруги.
- Веди меня, Бьянка. Пока он не вернулся из своих доков. Пока я еще помню, каково это - хотеть свободы.

Холод подвала пробирался под пижаму, но я его почти не чувствовала - боль в ноге заглушала всё. Я вцепилась в холодные прутья решетки так сильно, что костяшки побелели. Бьянка, бросив на меня полный ужаса взгляд, тенью скользнула вверх по лестнице. Мы остались одни в этом сыром полумраке, пропахшем старым бетоном и медью.
Харуки рванулся ко мне из тени своей камеры. Его лицо было месивом из багровых гематом, губа рассечена, а один глаз почти заплыл, но взгляд... взгляд горел тем же неистовым светом, что и в день нашего знакомства.
- Каисса, - он вцепился в мои ладони через решетку. Его пальцы были ледяными. - Слушай меня внимательно. Свяжись с Маркусом. Хватай Рена и валите из этого города. Прямо сейчас, пока Висконти в доках.
- Бьянка не уйдет без Санти, а он теперь цепной пес Дамиано, - прошептала я, чувствуя, как по щеке катится первая слеза. - И я не смогу тебя вытащить...
- К черту меня! - Харуки почти зарычал, встряхнув решетку. - Бери Рена и бегите. Спрячьтесь в тени, исчезните. Я молю тебя, Каисса... уходи, пока в тебе осталось хоть что-то живое.
- Я не уйду... - я зажмурилась, прижимаясь лбом к прутьям. - Я не могу.
Харуки отшатнулся, и в его единственном видящем глазу вспыхнула такая ярость, какой я никогда не видела. Он ударил кулаком по стене камеры, и этот звук эхом разнесся по подвалу.
- Каисса! Мать твою, что тебе еще нужно увидеть в нем, чтобы ты поняла весь масштаб трагедии?! - он сорвался на крик, переходящий в хрип. - Посмотри на свою ногу! Он не просто сломал кость, он вырвал твой хребет! Ты теперь не сможешь править, ты даже стоять ровно не сможешь. Трость станет твоей тенью до гробовой доски. А катана? Твоя душа, Каисса... она теперь будет просто висеть на стенке как сувенир, напоминая о временах, когда ты была человеком, а не сломанной куклой в руках Висконти! Блять, включи голову! Он уничтожил тебя, чтобы ты больше никогда не смогла поднять на него клинок!
Я всхлипнула, сползая по решетке на холодный пол. Слова Харуки резали глубже, чем скальпель Вебера.
- Он убил «Дьявола», Каисса, - уже тише, с невыносимой горечью произнес он, опускаясь на колени напротив меня, разделенный лишь сталью. - Он оставил тебе только оболочку, которая будет смотреть ему в рот и ждать разрешения вздохнуть. Неужели это та жизнь, ради которой мы выживали в Палермо?
Я подняла на него глаза, полные лихорадочного блеска.
- Он думает, что сломал меня, Харуки. Все думают. Но если я не могу держать меч руками... я найду другой способ перерезать ему горло. Даже если мне придется ползти к нему на коленях.
В глубине коридора послышался тяжелый шаг. Глухой, ритмичный стук ботинок по камню. Дамиано.
Харуки мгновенно изменился в лице.
- Уходи. Сейчас же! - выдохнул он, отталкивая мои руки от решетки. - Если он найдет тебя здесь...
Но было поздно. Тень Дамиано, огромная и властная, уже накрыла лестничный пролет.

Голос Дамиано разрезал сырой воздух подвала, как гильотина. Я вздрогнула, но сил даже на то, чтобы обернуться, не осталось. Я просто сидела на грязном холодном полу, прижимая к себе изувеченную ногу, и чувствовала, как слезы прокладывают горячие дорожки по моим бледным щекам.
Тяжелые шаги замерли прямо за моей спиной. Я кожей чувствовала исходящий от него холод и запах дорогого парфюма, который здесь, в царстве плесени и бетона, казался чужеродным и пугающим.
- Хочешь к нему в камеру? - повторил он, и я услышала в его голосе страшную, тихую улыбку.
Я подняла голову. Дамиано стоял надо мной, засунув руки в карманы брюк. На его лице всё еще виднелись следы вчерашней ярости Харуки - багровая ссадина на скуле и припухшая губа, но это лишь добавляло ему сходства с падшим ангелом.
- Посмотри на себя, Моретти, - он присел на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. - Ты ползаешь по грязи, скулишь у решетки и просишь жалости у человека, который сам находится в клетке. Это и есть твой «великий план» возвращения в Лондон?
- Оставь её... - прорычал Харуки за прутьями, кидаясь на решетку. - Она едва жива, ты, ублюдок!
Дамиано даже не обернулся. Его ледяной взгляд был прикован к моим глазам, полным боли и ненависти.
- Если ты так сильно хочешь быть с ним, Каисса, я могу это устроить, - его пальцы коснулись моего подбородка, заставляя смотреть на него. - Я запру тебя здесь. Без врачей, без обезболивающих, без Бьянки. Ты будешь гнить в этой темноте вместе со своим верным псом, слушая, как крысы доедают остатки твоей гордости. Этого ты хочешь?
Я молчала, задыхаясь от унижения.
- Или, - он наклонился к самому моему уху, - ты сейчас же позволишь Санти отнести тебя наверх, примешь лекарство и забудешь имя этого японца до конца своих дней.
Он резко выпрямился, и в его руке блеснул ключ.
- Выбирай. Свобода в золотой клетке наверху, где ты будешь ходить с тростью, но в шелках... или эта яма, где ты сдохнешь через неделю от сепсиса, зато «с душой».
Я посмотрела на Харуки. Он мотал правой головой, беззвучно умоляя меня выбрать жизнь наверху. Он знал, что я не выдержу здесь и суток.
- Я выберу верх, Дамиано, - я произнесла это четко, глядя ему прямо в переносицу. - Но не потому, что я боюсь сдохнуть в твоей яме. А потому, что ты хочешь видеть меня сломленной и на коленях, а я собираюсь дожить до того дня, когда ты сам упадешь на них передо мной.
Дамиано на мгновение замер. Его тихая улыбка исчезла, сменившись чем-то опасным, похожим на уважение охотника к добыче, которая всё еще кусается.
- Смелое заявление для женщины, которая не может сделать и шага, - он кивнул Санти.
Когда Санти поднял меня на руки, я вцепилась пальцами в его плечо, стараясь не закричать от вспышки боли в бедре. Я поймала взгляд Харуки через плечо телохранителя. В его глазах была не мольба, а понимание. Он знал: я иду не сдаваться. Я иду за силой. За лекарствами. За связями. За всем, что поможет мне сжечь этот дом до основания.
Наверху меня ждал стерильный ад моей комнаты. Дамиано вошел следом, наблюдая, как Вебер, дрожащими руками, начинает осмотр.
- Оставьте нас, - бросил Висконти, когда врач закончил накладывать фиксирующую шину и ввел мне ударную дозу морфина.
Бьянка и Вебер испарились, словно их и не было. Дамиано подошел к кровати и сел на край, нависая над моим телом, которое начало медленно неметь под действием препарата.
- Ты думаешь, Харуки - твоя душа, Каисса? - он провел тыльной стороной ладони по моей щеке. - Нет. Твоя душа - это ярость. И я буду кормить её до тех пор, пока ты не поймешь: мы с тобой из одного теста. Ты ненавидишь меня так сильно, потому что я - единственное зеркало, в котором ты видишь себя настоящую. Без меча, без клана, без масок.
- Я ненавижу тебя, потому что ты - всё, что я клялась уничтожить, - прошептала я, чувствуя, как сознание начинает уплывать в серый туман.
- Ненавидь, - Дамиано наклонился и почти коснулся моих губ своими, но так и не поцеловал. - Ненависть греет лучше, чем верность. Завтра принесут твою трость. Из черного дерева, с серебряным набалдашником. Привыкай к ней. Она - твой новый скипетр, мой маленький хромой Дьявол.
Он ушел, не оборачиваясь, оставив меня в тишине, разрываемой только тиканьем часов. Но в этом тумане я уже знала одно: Харуки прав, катана может висеть на стене, но мой ум всё еще острее любой стали.
Я закрыла глаза, представляя лицо Маркуса. Если Дамиано думает, что он - единственный кукловод в этом городе, он забыл, что я тоже умею расставлять фигуры. И мой первый ход будет сделан из этой самой «золотой клетки».