Глава 20. Поножовщина.

В районе пяти часов утра мой телефон на прикроватной тумбочке бешено завибрировал. Экран моргнул ядовито-синим значком уведомления во «ВКонтакте» от неизвестного аккаунта. В этот ранний час в пустой квартире бабушки звук показался мне оглушительным.
Я сонный протянул руку, разблокировал дисплей, и в ту же секунду весь остаток сна мгновенно вымело из моей головы. Внутри всё заледенело, а дыхание перехватило так, будто мне с размаху пробили в грудь.
На экране светилась размытая, тёмная фотография, сделанная со вспышкой в каком-то грязном помещении. На полу, прижавшись спиной к бетонной стене, сидел Серёжа. Его руки были крепко связаны за спиной толстой верёвкой, парка разорвана, а из разбитой губы на подбородок струилась свежая кровь. На его глазах не было слёз, но он смотрел куда-то вдаль, и в его глазах была только ярость.
Чуть ниже под фото горел короткий, матерный текст от Лёхи:
«Ну чё, Морозов, добегался под крылом складского мужика? Этот питерский мальчик сейчас у нас. Думал, монтировкой нас нагнули и всё, проехали? Хер там. За твой базар и за наше унижение во дворе ты сейчас будешь кровью отвечать. Короче, Саня, твой кент до утра не доживёт, если ты через полчаса не явишься один к „Дому с привидениями" на окраине Агафоновки. Помнишь эту заброшенную трёхэтажку у оврага? Придёшь с батей или ментами — мы Серёгу прямо там в подвале кончим и в овраг скинем, никто не найдёт. Давай, ровный пацан, ждём. Покажи, как ты за братьев впрягаешься».
Трубка чуть не выпала из моих трясущихся рук. «Дом с привидениями» — старая, недостроенная сталинская трёхэтажка на самом краю района, уходящая глухими окнами прямо в заросший бурьяном овраг. На Агафоновке это место все обходили за версту. Туда даже днём соваться было смертельно опасно: там постоянно тёрлись местные наркоманы, варили дозы, ночевали конченые алкаши, а милицейские сводки регулярно пополнялись жуткими историями про найденные в овраге трупы и безумных маньяков. Гопники выбрали самое жуткое, глухое логово, чтобы дядя Миша со своей монтировкой просто не успел их найти.
Внутри меня в один миг взорвалась бешеная, неуправляемая волна удушающего страха, ревности и слепой панической злости. Вся моя летняя лёгкость, поцелуи на рассвете и музыка на кухне — всё это катилось к чертям прямо сейчас. Моя дворовая закалка и инстинкты ровного пацана сработали моментально: будить бабушку или бежать к дяде Мише было нельзя — Лёха не шутил, эти уроды были пьяны и напуганы дневным позором, они реально могли зарезать Серёжу при первом шуме машин.
Я бесшумно встал, натянул свою чёрную олимпийку, застегнув молнию до самого подбородка. Залез под стол и вытащил из ящика ту самую тяжёлую металлическую отвёртку с толстой рукояткой, которой когда-то пустил кровь мамину хахалю. Сунул её глубоко во внутренний карман олимпийски.
Мой страшный секрет, моя запретная любовь к Серёже больше не были поводом для гомофобного страха перед районом. Сейчас, глядя в темноту за окном, я точно знал: мне абсолютно плевать, что со мной будет в этом проклятом недострое среди наркоманов и гопоты. Если они тронут Серёгу — я их сам там живьём закопаю.
Я тихо повернул защёлку входной двери, выскочил в холодный предрассветный туман Агафоновки и со всех ног помчался в сторону окраины, сжимая в кармане холодную сталь. Время пошло на минуты.

Я ворвался в этот проклятый недострой через главный вход, даже не пытаясь скрываться. Тяжёлые шаги моих кроссовок эхом разнеслись по мрачным, покрытым трещинами бетонным коридорам «Дома с привидениями». Вокруг стояла удушливая вонь тухлятины, дешёвого пойла и человеческих испражнений. В углах под слоем грязного тряпья копошились какие-то тени — местные алкаши и торчки, сонные и безумные, провожали меня мутными взглядами, но мне было абсолютно насрать на них.
Кулак во внутреннем кармане олимпийки мёртвой хваткой сжимал холодную рукоятку отвёртки. Страх испарился. Осталась только ледяная, концентрированная ярость ровного пацана, у которого пытаются отнять единственное, ради чего стоило жить в этом дерьме.
Я поднялся на второй этаж, ориентируясь на тусклый свет костра в глубине коридора. В бывшем дверном проёме большой угловой комнаты, окна которой выходили прямо в заросший бурьяном овраг, меня уже ждали.
Лёха вальяжно сидел на перевернутом деревянном ящике, поигрывая в руке старым ржавым складным ножом. На его разбитом дядей Мишей лице сияла мерзкая, торжествующая ухмылка. Чуть поодаль стоял Макс, навалившись плечом на бетонную балку, а в самом углу, привязанный толстой верёвкой к ржавой трубе отопления, сидел Серёжа. Его левый глаз окончательно заплыл, на щеке запеклась кровь, но стоило ему увидеть меня, как в его уцелевшем правом глазу вспыхнул дикий, панический ужас.
— Саня, блять, уходи! — хрипло, сорвав голос, заорал Серёжа, пытаясь вырваться, но верёвки намертво врезались в его запястья. — Они ебанулись, Саш, уходи!
— Рот закрой, питерский! — рявкнул Кабан, лениво выходя из темноты за спиной Серёжи и демонстративно пиная его тяжёлым ботинком под рёбра. Серёжа глухо охнул, сгибаясь пополам.
Я сделал три решительных шага вперёд, останавливаясь прямо в центре комнаты, в паре метров от Лёхи. Мой взгляд был леденящим, а лицо превратилось в абсолютно непроницаемую, жёсткую маску.Весь страх перед тем, что пацаны узнают наш секрет, окончательно сгорели. Я стоял перед тремя девятнадцатилетними лосями и готов был рвать их зубами.
— Слышь, Лёха, а ты чё, берега совсем попутал, сука? — ледяным, хриплым басом начал я, умышленно включая самый наглый, агрессивный дворовый базар, чтобы выиграть драгоценные секунды. — Ты кого сюда притащил, прыщ подвальный? Думал, забился в логово к наркоманам, и тебя дядя Миша здесь не откопает? Да он из вас котлету сделает, если с головы Серёги хоть один волос упадёт. А я щас не котлету сделаю, а отбивную уже. Вы за базар свой отвечать будете перед всем районом. Выкрали пацана ночью толпой — это чё, по-вашему, пацанские понятия? Да вы чмыри конченые, блять! На нас толпой прыгать умеете, а один на один со мной прямо здесь ссыте выйти?!
Лёха от такой жёсткой, матерной и наглой предъявы аж перестал крутить свой нож, его лицо багровело от злости. Мой пацанский авторитет и бешеная уверенность заставили их на секунду замешкаться, ломая их трусливый сценарий.
— Ты чё вякнул, щенок?! — Лёха резко поднялся с ящика, выставляя лезвие ножа вперёд. Макс тоже отделился от балки, сжимая кулаки и окружая меня сбоку. — Ты коней-то придержи, Морозов. Ты сюда один пришёл, без своего складского мужика. Телефон твой где? Бросай на пол, сука, и на колени вставай, если не хочешь, чтобы твой питерский мальчик прямо сейчас в овраг полетел!
Я медленно начал вытаскивать левую руку из кармана, делая вид, что тянусь за мобильным, а правая рука внутри олимпийки уже плавно снимала отвёртку с предохранителя моих инстинктов. Наша криминальная ночная схватка на окраине Агафоновки дошла до своей абсолютной, кровавой точки кипения.
Лёха взревел от ярости, потеряв остатки пьяного самообладания. Моя ледяная наглость задели его за живое.
— Ну всё, сука, допизделся! — заорал он и сорвался с места, совершая резкий, размашистый выпад складным ножом прямо мне в грудь.
Адреналин в моей крови сработал чище любого допинга. В этот критический момент весь мир вокруг словно замедлился. Я чётко видел траекторию лезвия. На чистых рефлексах ровного пацана, выросшего в драках, я резко качнул корпусом влево. Сталь прошлась в считаных миллиметрах от ткани олимпийки, распоров воздух.
В ту же секунду моя правая рука молниеносно вылетела из внутреннего кармана олимпийки. Тяжёлая металлическая отвёртка, зажатая мёртвой хваткой, пошла на встречный удар. Со всей дури, вложив в это движение всю свою накопленную ярость, любовь и страх за Серёжу, я вогнал граненое стальное жало прямо Лёхе в правое бедро.
Раздался глухой, влажный треск пробитой джинсы и плоти.
— А-а-а-а, сука-а-а-а! Блять! — истошно, на всю заброшку завопил Лёха.
Его нож со звоном вылетел из рук, ударившись о бетон. Он потерял равновесие, схватился за окровавленную ногу и тяжело рухнул на колени, катаясь по грязному полу. Из глубокой раны сквозь пальцы мгновенно хлынула густая тёмная кровь.
Макс и Кабан от такой мгновенной и жестокой поножовщины просто оцепенели на месте. У них напрочь сломался шаблон: они думали, что прижали испуганного четырнадцатилетнего пацана, а столкнулись с бешеным волчонком, который пришёл убивать.
Я не стал дожидаться, пока они придут в себя. С окровавленной отвёрткой наперевес, бешено дыша, я сделал два быстрых шага назад, занимая позицию между ними и Серёжей. Моё лицо было залито потом, глаза дико блестели. Внутренний страх перед позором или маньяками в этом доме окончательно умер.
— Ну чё, мрази?! Кто следующий?! — хрипло, во весь голос закричал я, наставляя стальное жало прямо в лицо ошарашенному Максу. — Подходи по одному, суки! Кабан, шаг сделаешь — я тебе эту сталь в глаз всажу!
Серёжа в углу судорожно хватал ртом воздух, глядя на меня через пелену слёз и шока. Я только что пустил кровь старшаку прямо у него на глазах, защищая наш страшный секрет и нашу жизнь. Макс и Кабан испуганно попятились назад, бросая взгляды на воющего на полу Лёху. Инициатива в этом жутком недострое на окраине Агафоновки полностью перешла в мои руки.
Кабан, потеряв равновесие от собственного веса, глухо матюгнулся и повалился вперёд.
Этот страшный, оглушительный грохот металла о бетон, истошные крики раненого Лёхи и мой яростный матерный ор возымели эффект, которого никто из нас не ожидал. В полумраке «Дома с привидениями» что-то жутко зашевелилось.
Из дальних углов огромного недостроенного зала, из дверных проёмов и из темноты коридора начали подниматься тени. Тот самый контингент, из-за которого всю Агафоновку трясло при упоминании этого недостроя. Наркоманы, конченые алкаши и бродяги — грязные, худые, с безумными, воспалёнными глазами. Наш шум бесцеремонно вырвал их из тяжёлого бреда и кайфа.
— Вы чё тут устроили, суки... — прохрипел из темноты высокий, тощий торчок в грязном засаленном пуховике, тяжело поднимаясь с кучи тряпья. В его руке тускло блеснуло лезвие ржавого кухонного ножа. — Чё вы орёте, спать не даёте...
— Валите нахуй отсюда, уебаны! — рявкнул из другого угла массивный, обросший алкаш, поднимая с пола тяжёлую стеклянную бутылку и разбивая её о стену. В его руке осталась острая, опасная «розочка». — И бабки свои сюда гоните, живо!
Их было человек семь, и они медленно, полукругом начали стягиваться на свет костра. Им было абсолютно плевать на наши пацанские разборки, на Лёху, который скулил на полу, зажимая окровавленное бедро, и на авторитет старшаков. Они были злыми, голодными, обдолбанными и готовыми зарезать любого ради телефона или пары сотен рублей.
Макс от такой картины мгновенно побледнел, его наглый гонор испарился. Он испуганно попятился назад, выставляя руки вперёд:
— Слышьте, мужики, хорош... Мы свои, мы с Агафоновки!
Кабан тоже замер с арматуриной в руках, ошарашенно оглядываясь по сторонам. Ситуация за секунду превратилась в сущий криминальный кошмар, где правила района больше не работали. Наркоманы сужали кольцо.
Я выплюнул кровь из разбитой губы, мгновенно оценив наш единственный шанс. Пересиливая дикую боль в плече, я рванулся к Серёже. Наклонился, подобрал с пола обронённый складной нож Лёхи и в три быстрых, яростных движения перерезал толстые верёвки на его запястьях.
— Саня... — прохрипел Серёжа, судорожно растирая окровавленные руки и поднимаясь на ноги. В его глазах паника уступила место ледяной решимости.
— Бежим, Серый! Быстро! — рявкнул я, хватая его за рукав разорванной парки.
Пока Макс и Кабан испуганно отбивались от наступающих торчков, а Лёха пытался ползти к выходу, волоча окровавленную ногу, мы с Серёжей рванули в противоположную сторону — прямо к пролому в стене, где раньше должно было быть окно. Мы прыгнули вниз, на кучу строительного мусора и старых автомобильных покрышек, пролетели через сухой, заросший бурьяном овраг и со всех ног помчались в сторону жилых кварталов, растворяясь в предрассветном тумане.

Мы бежали через предрассветный туман Агафоновки, не разбирая дороги. Мокрые ветки хлестали по лицам, грязные кроссовки хлюпали по траве оврага, а лёгкие разрывались от бешеного темпа. Я мёртвой хваткой сжимал Серёжину руку, и эта ладонь — тёплая, испачканная в его собственной крови и цементной пыли — была моим единственным ориентиром в сером мареве утреннего Саратова. Ора ошалелых торчков и воя раненого Лёхи позади больше не было слышно. Мы вырвались. Мы выжили.
Минут через двадцать безумного бега мы ворвались в бабушкин подъезд и взлетели на второй этаж. Руки ходили ходуном, ключ со скрежетом повернулся в замке только со второй попытки.
В квартире стояла всё та же звенящая, сонная тишина, густо пахнущая мятным чаем. Бабушка Нина Петровна мирно спала в своей комнате, даже не подозревая, что её внук только что устроил поножовщину со старшаками в самом жутком притоне района.
Я тихо закрыл железную дверь на защёлку, и мы на цыпочках прошли на кухню. Серёжа обессиленно опустился на табуретку у окна. Его разорванная парка была в грязи, левый глаз полностью заплыл огромной тёмно-фиолетовой гематомой, а на запястьях, где верёвки врезались в кожу до самого мяса, сочилась бурая кровь. Его мелко трясло от пережитого шока и холода.
Я молча достал из шкафчика белую пластиковую аптечку. Достал перекись, ватные диски, мазь и бинты. Подошёл к нему вплотную, присел на корточки прямо перед его коленями. Моя левая рука, по которой Кабан успел вскользь съездить арматурой, дико ныла и опухала, но мне было абсолютно плевать на собственную боль.
Я аккуратно взял его израненное правое запястье. Серёжа тихо, сквозь счёсанные зубы охнул, когда холодная перекись обильно зашипела на порванной коже, стекая пеной на мои пальцы.
— Потерпи, Серёж... Потерпи, родной, — хрипло, едва сдерживая подступающие к горлу слёзы, прошептал я.
Я бережно промакивал его раны, накладывал заживляющую мазь и методично, слой за слоем, бинтовал его руки. Глядя на то, как Серёжа пострадал из-за меня, я окончательно убедился, что готов перерезать глотку любому старшаку в этом городе, лишь бы эти карие глаза продолжали на меня смотреть.
Когда я завязал последний узелок на белоснежном бинте его левого запястья, Серёжа медленно поднял руки, обхватил ими мою шею и с силой притянул к себе. Он уткнулся носом в мою чёрную олимпийку, и его плечи судорожно заходили ходуном — он беззвучно, горько разрыдался, выпуская всю ту дикую ночную панику, которую копил в подвале.
Я обнял его в ответ, крепко вжимаясь в его тело, и бережно, с бесконечной, трезвой нежностью поцеловал его в растрёпанную макушку. За окном кухни медленно разгоралось чистое, золотое июньское утро. Наш страшный криминальный кошмар закончился. Лёха и Кабан после такого позора перед наркоманами и моей отвёртки больше никогда не посмеют открыть свой рот, а дядя Миша даже не узнает, где мы были. Мы отвоевали свой покой в этой маленькой однушке.