Глава 18. Секрет.

На следующий день от нашего уединённого рая на поляне не осталось и следа — суровая реальность быстро напомнила о себе. Около полудня в дверь бабушкиной квартиры буквально затарабанили. На пороге стоял Дима, взъерошенный, весёлый и с сигаретой в зубах
— О, Саня, здарова! Раны зализал? — Дима бесцеремонно протиснулся в прихожую. — Короче, Лёха и Макс уехали, Кабан где-то гасится, так что район чист. Мы сегодня с пацанами из параллельного и девчонками из коммерческого идём на пляж у Волги. Серёгу я уже выцепил, он согласен. Ждём только тебя, погнали! Чисто летний движ!
Я посмотрел на Диму немного растерянно. Внутри кольнул сковывающий страх. Наш вчерашний поцелуй среди ромашек, наши признания — всё это было настоящим, но смертельно опасным для этих улиц. Если Дима или пацаны из параллельного хоть на секунду поймут, что между нами происходит, нам конец. Придётся снова надевать маски.
Через час мы уже сидели большой толпой на песчаном берегу Волги. Вокруг орала музыка из портативной колонки, девчонки смеялись, знакомый Димы вовсю травил пошлые анекдоты, а Дима пускал густые облака дыма.
Мы с Серёгой сидели на одном бревне у воды, но умышленно держались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Мой образ «ровного пацана» вернулся как влитой: я хмуро цедил колу из банки, лениво перебрасывался матерными фразами с пацанами и делал вид, что мне абсолютно плевать на всё вокруг. Серёжа тоже включил свой привычный вид закрытого питерского парня.
— Слышь, Серёга. — Димка вдруг бесцеремонно повернулся к нам, хитро прищурившись. — А ты чё к Алинке вчера не подошёл? Она же на тусовке была, глаза тебе строила. Вы чё, после вписки окончательно всё, по нулям? Саня тебе мозг вправил насчёт её репутации?
Я почувствовал, как внутри всё мгновенно сжалось от дикого, парализующего страха. Рука судорожно сжалась в кулак, готовая в любую секунду защищать наш секрет. Я мельком зыркнул на Серёжу, кожей ощущая, как между нами натянулся невидимый, дрожащий трос.
Серёжа даже не дрогнул. Он спокойно отпил минералки, посмотрел на Диму своим честным, холодным взглядом и хладнокровно соврал:
— Да забей, Димон. Саня прав был, не моя это тема. У меня сейчас вообще мысли только про ОГЭ в девятом классе, отец грузит по полной. Так что пускай гуляет с кем хочет.
— Ну ты и ботаник, Серёга, скукота! — заржал Дима, переключаясь на девчонок.
Мы тайно выдохнули. Под шумок общего веселья Серёжа незаметно, буквально на долю секунды, коснулся своим мизинцем моего пальца под бревном. Это короткое, горячее прикосновение обожгло меня сильнее любого солнца. Мы сидели посреди шумной компании, играли свои роли, но этот маленький тайный жест доказывал: мы по-прежнему вдвоём против всего мира. Наша конспирация в девятом классе только начиналась.

Мы дождались момента, когда компания Димки увлеклась игрой в пляжный волейбол у самой кромки воды. Пацаны что-то громко орали, девчонки визжали, а Димка в очередной раз пытался сделать трюк со своим вейпом, собрав вокруг себя толпу. Шум, музыка из колонки и брызги Волги надёжно закрывали нас от лишних глаз.
— Слышь, Димон. — я поднялся с бревна, лениво отряхивая шорты от песка и возвращая на лицо привычную хладнокровную мину. — Мы, короче, двинем потихоньку. У меня бабушка просила картошку с погреба помочь притащить, пока жара не спала.
— Опять бабушка? Ну вы блин даёте, тащеры, — Дима даже не повернулся, увлечённо настраивая камеру на телефоне. — Ладно, давайте, валите. Вечером в Доту заходите, катку надо затащить!
Мы с Серёгой спокойно, не торопясь, вышли с территории пляжа. Но стоило нам миновать ржавые железные ворота и скрыться за густыми зарослями прибрежной ивы, как весь наш напускной дворовый гонор мгновенно испарился. Мы прибавили шаг, почти побежав по знакомым тропинкам Агафоновки в сторону бабушкиного дома. Внутри всё клокотало от дикого, пьянящего чувства облегчения — мы снова были свободны.
Через полчаса мы уже заскочили в тёплую, залитую июньским солнцем бабушкину однушку. Заперев входную дверь на тяжёлую железную защёлку, мы словно отрезали себя от всего остального мира с его дурацкими правилами, гопниками и масками. В квартире по-прежнему пахло мятным чаем и лавандой, наводя на мысли о покое.
Серёжа сбросил кроссовки в прихожей, стянул свою тёмную парку и прямо в футболке прошёл на кухню. Он сел на табуретку у открытого окна, из которого доносился ленивый стрёкот вечерних цикад, и устало откинул голову назад. На его бледном лице с заживающим зимним шрамом у брови появилась мягкая, абсолютно счастливая улыбка.
Я подошёл к нему со спины, аккуратно обнял за плечи и уткнулся носом в его пахнущие сиренью волосы. Серёжа перехватил мои ладони, прижал их к своей груди и тихо, со свистом выдохнул.
— Фух... Саня, это просто пиздец. — негромко, с чистым питерским выговором прошептал он, поворачивая ко мне голову. — У меня под этим бревном на пляже пальцы чуть не свело. Думал, Дима точно выкупит, как ты на меня смотришь. Из нас двоих шпионы вообще паршивые.
— Да ладно тебе, всё ровно прошло. — я тихо рассмеялся, обходя табуретку и усаживая прямо к себе на колени.
Я бережно взял его лицо в свои ладони, вглядываясь в карие глаза, в которых больше не было ни капли той весенней, удушающей тоски. Вся моя былая буря окончательно растворилась в этом домашнем тепле. Я наклонился и отчаянно, нежно поцеловал его в губы, чувствуя, как Серёга моментально отвечает, крепко прижимая меня к себе.
Мы провели этот долгий, тёплый июньский вечер вдвоём на кухне, уплетая остатки блинчиков и тихо разговаривая о будущем. Наша конспирация перед Димой и школой была тяжёлой штукой, но возвращаясь в эту пустую квартиру, мы точно знали: пускай впереди нас ждёт сложный девятый класс и экзамены, мы выдержим любой зашквар, потому что мы больше никогда не предадим друг друга.

После того как вечернее солнце окончательно скрылось за горизонтом, мы решили не спать всю ночь. Мы собрали в рюкзак тёплый плед, пару банок колы и тихо выскочили из бабушкиной квартиры в густые, сине-фиолетовые июньские сумерки. Наш маршрут был понятен без слов — мы возвращались туда, где впервые почувствовали себя абсолютно свободными. К той самой уединённой поляне на холме, скрытой от чужих глаз высокими деревьями.
Ночь пролетела как одно мгновение. Мы сидели прямо на расстеленном плече посреди высокой травы, укутавшись в кофты от ночной прохлады. Вокруг стояла звенящая, чистая тишина, нарушаемая только стрёкотом сверчков.
Серёжа достал свой телефон, разделил со мной наушники, и из дешёвых вкладышей полилась музыка, которая тогда качала каждого подростка. Сначала тихо заиграл Макс Корж с его дворовой, честной романтикой, а затем зазвучали меланхоличные мотивы ЛСП. Эти треки идеально ложились на ночной воздух, заглушая остатки прошлых страхов. Серёга сидел рядом, обняв колени, и тихо подпевал, а я смотрел на его профиль в полумраке и чувствовал себя самым счастливым человеком в этой дыре.
Ближе к четырём утра небо над холмами начало медленно менять цвет. На горизонте появилась тонкая, нежно-розовая полоса, которая постепенно разрасталась, окрашивая верхушки деревьев в золотистые тона. Прохладный утренний туман лениво пополз по низинам поляны. Летний рассвет наступал, принося с собой рождение нового дня.
Серёжа повернул ко мне голову. Его карие глаза в первых лучах солнца казались светлее, а на его кудри падало утреннее солнце отбрасывая свои лучи. На его губах играла спокойная, сонная улыбка.
— Саш, глянь, какая красота.— тихо, почти шёпотом произнёс он. — Ради этого стоило не спать.
Я ничего не ответил. Я просто медленно протянул руку, аккуратно убрал растрепавшуюся от ветра чёлку с его лба и заставил посмотреть на меня в упор. Внутри больше не было ни капли той весенней, удушающей гомофобии, которая заставляла меня бычить перед пацанами. Окраины, понятия, Дима с его вейпом — всё это растворилось в утреннем тумане.
Я подался вперёд и отчаянно, с головой нырнул в его губы.
Этот поцелуй на рассвете был совсем другим — не таким, как в ту сумасшедшую ночь у поезда. В нём не было паники и смертельного страха. Он был медленным, глубоким и пугающе нежным. Серёжа судорожно выдохнул, его тёплые ладони поднялись и бережно легли мне на шею, притягивая ещё ближе. Я чувствовал пальцами, как под его тонкой футболкой бешено и часто стучит сердце, отсчитывая ритм нашей общей свободы.
Мои губы мягко сминались с его губами, пахнущими колой и утренней свежестью. Время остановилось. Солнце медленно поднималось над холмами, заливая всю поляну и наши переплетённые тела ярким золотым светом, а мы продолжали целоваться прямо посреди этих диких цветов, жадно и бережно забирая друг у друга тепло. Серёжа слегка прикусил мою нижнюю губу, заставив меня тихо выдохнуть, а затем прижал меня к себе за пояс так крепко, словно пытался слить нас в единое целое.
Когда мы наконец отстранились, наши лбы соприкоснулись, а дыхание со свистом вырывалось из груди. Мы сидели вдвоём посреди залитой солнцем поляны, и Серёжа ласково гладил меня по щеке.
— С добрым утром, Сашенька. — тихо улыбнулся он, утыкаясь носом в моё плечо.
Я закрыл глаза, обнимая его в ответ, и точно знал, что этот рассвет я запомню на всю жизнь. Девятый класс и суровые будни ОГЭ ворвутся в нашу жизнь ещё нескоро, а пока впереди были три долгих месяца нашего первого, абсолютно честного лета.
Я лениво перебирал пальцами стебли травы, всё ещё чувствуя на губах тёплый вкус нашего поцелуя. Солнце уже поднялось выше, приятно припекая спину через чёрную олимпийку. Поляна искрилась от утренней росы. Серёга лежал рядом, подставив лицо под золотые лучи, и в его наушниках тихо шуршал очередной трек.
— Слышь, питерский. — я повернул к нему голову, ухмыляясь. — А какая у тебя вообще любимая песня? Вот прям чтобы до дыр, чтобы наизусть?
Серёжа открыл свой правый глаз, удивлённо посмотрел на меня, а потом его улыбка стала какой-то мечтательной и немного грустной.
— Есть одна, — негромко сказал он, вытаскивая один наушник и протягивая его мне. — Из старых. «Батарейка» группы «Жуки». Мне её отец на акустике в детстве играл, когда мы ещё в коммуналке жили. Чисто питерская тоска, Саня. Но мотив цепляет намертво.
Внутри меня словно вспыхнула шальная, пацанская искра. Я резко вскочил с пледа, едва не запутавшись в ногах, и потянул его за руку вверх.
— Батарейка говоришь? Погнали домой. Быстро!
— Саня, ты чего, какое домой? мы же рассвет встречаем! — рассмеялся Серёжа, но послушно поднялся, подхватывая рюкзак.
Мы пулей слетели с холма, промчались через сонные дворы Агафоновки и через десять минут уже тяжело дышали в прихожей бабушкиной квартиры. Я рванул в большую комнату, залез на старый деревянный шкаф и сдул густой слой пыли с потрёпанного брезентового чехла. Внутри лежала старая семиструнка — на ней меня ещё дед в глубоком детстве учил три аккорда зажимать, пока батя в кабаках пропадал. Я думал, что навсегда забыл эти мозоли на пальцах, но сейчас мне до безумия захотелось сделать для Серёжи что-то особенное.
Мы уселись прямо на полу на кухне у открытого окна. Я аккуратно подкрутил колки, проверил струны — гитара знатно расстроилась от времени, но старый советский инструмент всё ещё держал звук. Серёжа сел напротив, подперев подбородок руками, и замер в ожидании, не сводя с меня своих карих глаз.
Я сделал глубокий вдох, успокаивая бешено стучащее сердце. Пальцы левой руки вспомнили привычные дворовые позиции — Am, Dm, E... Я мягко ударил по струнам, и по тёплой кухне разлился тот самый, знакомый каждому подростку перебор.
«Холодный ветер с дождём усилился стократно...» — негромко, немного хрипло от волнения запел я, глядя Серёже прямо в душу. — «Всё говорит о том, что нет пути обратно...»
Мой голос звучал просто, по-дворовому, без питерских изысков, но в этот простенький мотив я вкладывал всё, что пережил за этот год. Все наши драки спина к спине, удушающую ревность на вписках, страх перед позором района и то невероятное спасение на рельсах.
«И раздаётся в темноте... О-о-и-я-и-ё! Батарейка!» — на припеве я ударил по струнам сильнее, входя в азарт, и Серёга вдруг широко улыбнулся и уверенно подхватил, срывая голос: «О-о-и-я-и-ё! Батарейка!»
Финальный аккорд глухо растаял в шуме летней улицы за окном. Пальцы горели от непривычки, но мне было плевать. Серёжа сидел напротив, его лицо светилось от такого бешеного, искреннего восторга, какого я не видел никогда. Он резко подался вперёд, обхватил руками мою шею, утыкаясь носом мне в плечо, и прошептал:
— Саня... это было лучшее исполнение в моей жизни. Спасибо..
Я бережно отставил гитару в сторону и крепко прижал его к себе, вдыхая запах его волос. Наша тайная летняя конспирация продолжалась.
Утреннее солнце уже вовсю пекло, заставляя асфальт Агафоновки лениво плавиться .Мы аккуратно пристроили старую дедовскую гитару обратно на шкаф и решили снова выбраться на улицу, пока город окончательно не проснулся. Ноги сами привели нас вглубь соседних дворов, к старой, наполовину заброшенной детской площадке.
Тут всё дышало советским детством: облупившаяся краска на железных качелях, ржавая скрипучая карусель и заросшая травой песочница. Вокруг высились глухие стены серых пятиэтажек, но в такой ранний час двор был абсолютно пуст. Летняя тишина обволакивала, даря обманчивое чувство безопасности.
Серёжа с тихим скрипом уселся на железные качели, лениво покачиваясь взад-вперёд. На его лице всё ещё блуждала та самая тёплая, сонная улыбка после нашей музыкальной кухонной посиделки. Я подошёл ближе, остановился прямо перед ним и мягко перехватил ладонями ржавые цепи качелей, останавливая их ход.
Внутри меня больше не было никакого страха перед собственной природой. Пропали все маски и удушающие тиски пацанских правил. Я смотрел на его разбитые в зимних драках губы, на крошечный белый шрам у брови и чувствовал только бесконечную, трезвую нежность.
Я медленно наклонился к нему, сокращая расстояние между нашими лицами до считанных сантиметров. Серёжа послушно прикрыл глаза, подаваясь навстречу, его дыхание коснулось моей щеки. Я уже чувствовал тепло его губ и собирался утонуть в этом поцелуе, как вдруг на обледенелой от времени бетонной дорожке у нас за спиной раздался отчётливый, резкий стук каблуков.
— Опача... Ну надо же, какая милая картина! — раздался со стороны кустов сирени до боли знакомый, сорванный от злости девчоночий голос.
Я мгновенно отпрянул от Серёжи, а внутри всё похолодело. Мы одновременно повернули головы.
На краю площадки, скрестив руки на груди, стояла Алина. На ней были короткие летние шорты и яркий топ, а в руках она держала сумочку. Её глаза горели от дикого, торжествующего и в то же время брезгливого злорадства. Вся та обида, когда я вышвырнул её из школы на глазах у всей параллели, пустив слухи про её «позорную репутацию», прямо сейчас трансформировалась в её руках в смертельное оружие. Она караулила нас? Или просто шла в магазин на рассвете? Это было неважно. Она увидела всё.
— Так вот какая у тебя «девушка в Питере», Серёженька? — Алина мерзко, громко рассмеялась, делая два шага к качелям. Её взгляд, полный чистого презрения, упёрся прямо в моё мертвенно-бледное лицо. — А ты, Морозов, у нас, оказывается, не ровный пацан с района, а обычный зашкварный урод? За кента он, блять, впрягался! Глаза Серёже открывал! Да вы просто два голубка местных, фу, блин, омерзительно-то как... Ну что, комнатные гангстеры, как думаете, через сколько минут Лёха, Кабан и вся школа узнают, чем вы тут на детской площадке на рассвете занимаетесь?
В притихшем саратовском дворе повисла звенящая, парализующая тишина. Весь мой обретённый покой разлетелся в пыль. Мой самый страшный секрет, ради которого я рвал рёбра в драках и врал самому себе, только что был полностью раскрыт перед злейшим врагом, и эта девчонка была готова уничтожить нашу жизнь за одну секунду.

Серёжа медленно встал с качелей, мягко, но настойчиво отодвинув меня рукой назад. Лицо его в один миг потеряло всю утреннюю мягкость. На нём снова застыла маска того самого хладнокровного, жёсткого парня, который умел держать удар. Моё сердце колотилось в самые зубы от парализующего страха, а внутренняя буря в башке уже панически выла, рисуя картины полного, позорного краха на всём районе. Но Серёга не собирался срываться на крик.
Он сделал два спокойных шага навстречу Алине, пряча руки в карманы брюк. Его хорошее воспитание и умение мыслить трезво в самый критический момент сейчас были нашей единственной защитой.
— Алина, тормози. — негромко, но поразительно уверенно и веско произнёс Серёжа. Его голос звучал ровно, без единой капли паники. — Давай ты сейчас телефон свой в сумку уберёшь и спокойно послушаешь. Ты ведь хочешь отомстить Сане за те слухи? Понимаю. Имеешь право. Но если ты сейчас разболтаешь это Кабану или Лёхе, начнётся такая лютая бойня, от которой тошно станет всем. Ты ведь знаешь моего отца? Знаешь, на что он способен с монтировкой после того, что случилось зимой?
Алина прикусила губу, её торжествующая ухмылка слегка дрогнула. Упоминание дяди Миши явно подействовало на неё как холодный душ.
— Я предлагаю тебе другой вариант, — продолжал Серёжа, подходя ещё ближе и глядя ей прямо в глаза своим холодным взглядом. — Мы закроем этот вопрос по-взрослому. У нас с Саней остались деньги с того зимнего турнира в «Кибер-Зоне». Там ровно три тысячи рублей хрустящими купюрами. Они лежат дома. Мы отдадим их тебе прямо сейчас, до копейки. Плюс Саня лично перед тобой извинится, в ВК напишет Лёхе и Димке, что всё про твою репутацию выдумал из-за личной обиды, и полностью тебя обелит перед школой. Ты получишь и бабки, и своё честное имя обратно. Но взамен — ты стираешь всё, что видела здесь, и наглухо забываешь дорогу в этот двор. По рукам?
Алина замерла, уставившись на Серёжу. В её глазах лихорадочно закрутились мысли. Три тысячи рублей в начале лета две тысячи семнадцатого года для девчонки из коммерческого колледжа были огромными, царскими деньгами, на которые можно было купить кучу модных шмоток и косметики. Возможность вернуть статус «королевы» перед Лёхой и Максом привлекала её гораздо сильнее, чем сомнительная радость пустить слухи про двух местных пацанов, за спинами которых стоял суровый складской мужик с железом в руках.
Она медленно опустила руки, крепче сжав сумочку, и брезгливо, но уже с явным коммерческим интересом зыркнула в мою сторону.
— Три штуки, говоришь?.. — процедила она сквозь зубы, оценивая масштаб предложения. — И Морозов лично напишет Лёхе, что он трепло конченое и всё наврал?
— Напишет. — твёрдо отрезал Серёжа, даже не оборачиваясь ко мне. Он знал, что ради нашей тайны я сейчас готов был подписаться под чем угодно. — Прямо сегодня вечером. Ну так что, Алин? Договорились? Или выбираешь войну на выживание?
Алина молча постояла ещё пару секунд, переводя взгляд с абсолютно спокойного лица Серёжи на моё мертвенно-бледное. Наконец её жадность и желание вернуть себе «честное имя» перед старшаками из колледжа окончательно перевесили желание устроить дешёвый дворовый скандал. Она брезгливо фыркнула, поудобнее перехватив сумочку.
— Ладно, питерский, — процедила она сквозь зубы, глядя на Серёжу. — Твоя взяла. Три штуки на бочку прямо сейчас, и чтобы этот твой придурок сегодня же накатал Лёхе простыню о том, какое он трепло. Но если до вечера сообщения не будет — меняйте на себя. Я всю вашу голубятню перед Кабаном и Димкой вскрою. Поняли?
— Всё будет, — твёрдо отрезал Серёжа. — Жди здесь.
Он резко схватил меня за локоть и увёл с площадки. Мы почти бегом вернулись к моему дому. Внутри меня всё клокотало от унижения, но удушающий страх за наш секрет намертво забил горло. Я без лишних слов заскочил в комнату, выдвинул ящик стола и достал те самые три тысячи рублей — наш неприкосновенный выигрыш из компьютерного клуба, наш будущий фонд на побег в Москву. Деньги, ради которых мы получали пинки от Макса на обледенелых ступенях.
Серёжа забрал купюры, быстро спустился вниз и передал их ждавшей у подъезда Алине. Через минуту он вернулся на кухню, тяжело опустился на табуретку у открытого окна и устало закрыл лицо руками. Наша свобода стоила дорого — мы остались без копейки в самом начале лета.
— Давай телефон, Саня. — тихо, не поднимая головы, хрипло произнёс Серёжа. — Пиши Лёхе. Прямо сейчас. Надо закрывать эту тему.
Я достал мобильник, открыл «ВКонтакте» и зашёл в диалог со старшаком. Руки ходили ходуном, а моя былая гордость ровного пацана с окраин Агафоновки прямо сейчас сгорала дотла. Ради Серёжи, ради того, чтобы мы могли продолжать тайно любить друг друга на нашей поляне среди ромашек, я должен был публично растоптать собственный авторитет перед всем районом.
«Лёха, здарова», — строчки давались мне с диким, удушающим трудом. — «Короче, я тогда у школы наговорил Диме лишнего про Алину. Я всё это выдумал из-за личной обиды, на самом деле она нормальная девчонка, никаких тёрок у неё в колледже не было. Я просто трепло конченое, базарил не по делу. Передай пацанам, что я был не прав».
Я нажал кнопку «Отправить». Сообщение улетело в сеть. Я отложил телефон в сторону, подошёл к Серёже со спины и молча уткнулся лбом в его плечо. Наш фонд на побег опустел, мой статус на районе был официально уничтожен, но Серёжа резко развернулся, крепко обнял меня за шею и нежно прижал к себе. Мы потеряли деньги и авторитет, но мы сохранили наш самый главный, чистый и опасный секрет. Наша тайная конспирация в девятом классе стала ещё тяжелее, но мы по-прежнему были готовы стоять друг за друга насмерть.
————————————————-
После ухода Алины мы весь день сидели дома, как пришибленные. Вечером Лёха ответил в ВК короткой, брезгливой фразой: «Понятно. Меньше языком чеши, Морозов». Мой статус «ровного пацана» на районе официально превратился в пшик, но, засыпая на узкой кровати в обнимку с Серёжей, я чувствовал странное, облегчённое спокойствие. Мне было плевать на пацанов с Агафоновки. Главное — Серёжа был рядом. Мы крепко спали, укрывшись одним большим бабушкиным одеялом, полностью вымотанные этим безумным днём.
На следующее утро, около восьми часов, тишину квартиры разорвал резкий, металлический скрежет замка.
Я мгновенно открыл глаза, и внутри всё похолодело. Серёжа ещё спал, уткнувшись носом в моё плечо и закинув на меня ногу. Тяжёлая входная дверь со скрипом распахнулась, и из прихожей донёсся знакомый, шаркающий шаг и глухой стук дорожной сумки. Бабушка вернулась на три дня раньше — походу, у её сестры в деревне что-то поменялось, и она приехала без предупреждения первым же пригородным автобусом.
— Сашенька, ты спишь ещё, маленький? — негромко позвала она, проходя по коридору. — Я тут пирожков тебе с черникой привезла, свеженьких...
Она ласково толкнула дверь в мою комнату.
Я не успел даже шевельнуться. Бабушка замерла на пороге, и слова застряли у неё в горле. В утренних золотистых лучах солнца перед ней предстала кристально чистая, трезвая картина: мы с Серёжей лежали в одной кровати, вплотную друг к другу, и его рука бережно обнимала меня за пояс. Тканевые маски, пацанские понятия и ложь про «ремонт родителей» — всё это рухнуло за одну секунду.
Серёжа от звука шагов резко подорвался, испуганно моргая глазами. Он мгновенно отшатнулся к стене, судорожно натягивая простыню до самого подбородка. Его бледное лицо за секунду налилось пунцовой краской от дикого, парализующего стыда.
В комнате повисла звенящая, мёртвая тишина. Наша тайная конспирация, ради которой мы вчера отдали Алине последние три тысячи рублей, была полностью вскрыта самым близким человеком. Бабушка медленно опустила руки, её добрые глаза округлились от шока, а губы мелко задрожали.
Бабушка посмотрела на Серёжу, затем на меня — зарёванного изнутри, застывшего от ужаса на краю матраса. Она тяжело, со свистом выдохнула, прижала ладонь к груди, где под фартуком билось старое сердце, и тихо, но очень серьёзно произнесла:
— Так... Мальчики. А ну-ка быстро одевайтесь и марш на кухню. Разговаривать будем.
Она повернулась и медленно пошаркала в сторону кухни, прикрыв за собой дверь. Мы с Серёгой остались сидеть на кровати в полном, оглушительном ступоре. Наша летняя история сделала самый опасный и непредсказуемый вираж.