Глава 10. Дом.

Дядя Миша и Ирина Васильевна не оставили это просто так. В тот же день они официально обратились в органы опеки и полицию, предоставив медицинские справки о моих побоях на спине и разорванную в клочья дверь нашей квартиры. В отношении моих родителей закрутилась суровая государственная машина, которая должна была лишить их родительских прав. Мой кошмар наконец-то перестал быть тайной для закона.

Но оставаться в сорок второй квартире Серёжи я не мог. Несмотря на то, что Ирина Васильевна теперь пекла для меня пирожки и обрабатывала раны, а Серёга готов был делить со мной одну кровать, внутри меня сидело жёсткое, пацанское правило: не быть обузой. Их семья только-только начала оправляться от питерских долгов, дядя Миша пахал на складе без продыху, и вешать на них ещё один рот мне не позволяло упрямство.
Поэтому я принял единственное правильное решение — уехал к бабушке, маминой маме.
Бабушка жила на самой окраине района, в таком же старом пятиэтажном доме, но на три остановки дальше от нашей школы. Добираться пешком теперь приходилось около получаса через разбитые дворы и железнодорожные пути, но для меня это была ерунда. Главное — там было безопасно.
В отличие от моей матери, бабушка всегда была совершенно другим человеком. В её маленькой однушке пахло лавандой, мятным чаем и свежим хлебом. Она пекла лучшие блинчики в городе и искренне переживала за каждую мою плохую оценку в дневнике. Но она... она абсолютно ничего не знала о том, что творилось в нашей квартире. Мать годами искусно врала ей по телефону, что у нас всё «тихо и мирно», а меня заставляла молчать под страхом новых побоев. Бабушка свято верила, что у её дочери нормальная рабочая семья.
Когда я в это осеннее утро переступил её порог со своим наспех собранным рюкзаком, в старой кофте и с серым, осунувшимся лицом, она всплеснула руками.
— Сашенька! Господи, маленький мой, ты чего в такой рань? — она засуетилась, забирая у меня рюкзак своими старенькими, тёплыми руками. — А где куртка твоя? На улице же ледник! И что это у тебя на лице, боже мой...
Я посмотрел на её добрые, покрытые морщинками глаза, и внутри меня снова что-то дрогнуло. Я не стал рассказывать ей про отцовский ремень, про спортиков с дубинками и про то, как её дочь валялась в пьяных слезах у моих ног. Я пообещал дяде Мише, что поберегу сердце старого человека.
— Всё нормально, бабуль. — тихо сказал я, разуваясь и чувствуя, как домашнее тепло квартиры обнимает мои замёрзшие плечи. — Мы с мамой и папой решили, что мне лучше пожить у тебя до конца восьмого класса. У них там ремонт... и шумно очень. А куртку я у Политеха на заборе порвал случайно, отец в ремонт отдал. Можно я у тебя побуду?
Бабушка ласково прижала меня к своей тёплой груди, и я впервые за много лет закрыл глаза, чувствуя себя по-настоящему защищённым.
— Конечно можно, глупенький, о чём ты говоришь. — запричитала она, вытирая слезинку краем фартука. — Проходи скорее на кухню, я чай горячий поставлю. Совсем тебя там заморили со своим ремонтом, бледный как поганка...
Вечером ко мне тайно прибежал Серёга. Мы сидели на лавочке у бабушкиного подъезда, кутаясь в куртки, и он протянул мне половину своей доли с нашего выигрыша в «Кибер-Зоне».
— Держи, Саня. — твёрдо сказал друг, заталкивая купюры мне в карман. — Бабушке помогать надо, продукты покупать. Наш фонд на побег временно заморожен, теперь это твои подъёмные. И не вздумай спорить, а то в челюсть пропишу. Мы всё ещё в одной команде.
Я посмотрел на Серёгу, затем на светящееся окно бабушкиной квартиры на втором этаже. Моя жизнь круто изменилась. Да, впереди были суды, опека и долгие разговоры, но теперь у меня был надёжный тыл, любящая бабушка и лучший друг, с которым мы выстояли в самой главной битве.

Декабрь обрушился на Саратов суровыми тридцатиградусными морозами и колючим, шквальным ветром, который напрочь выметал остатки осенней сырости из дворов Агафоновки. За прошедшие два месяца жизнь окончательно вошла в мирное русло. Моих родителей судили, опека вовсю занималась процессом лишения их прав, а я уже полностью обжился у бабушки.
Жизнь в тепле, сытости и, главное, в абсолютном покое сделала своё дело: спина давно зажила, а внутри наконец-то затихла та бешеная, выжигающая лёгкие тревога. Рядом с Серёгой я снова стал обычным четырнадцатилетним пацаном, который мог радоваться жизни и отпускать уродливое прошлое.
В тот субботний день мы решили выбраться в городской парк. Насмерть промёрзшие деревья стояли в глубоких пушистых сугробах, а под ногами весело и звонко хрустел свежий снег. Мы шли по заснеженной аллее, спрятав носы в тёплые шарфы, и бурно обсуждали последние школьные сплетни.
— Слышь, Саня. — Серёга со смеху чуть не поскользнулся на обледенелой дорожке, активно размахивая руками в тёплых перчатках. — Ты прикинь, Дима вчера на геометрии реально превзошёл сам себя. Написал шпоры прямо на своём вейпе, думал, Тамара Николаевна не заметит! Она подходит, забирает эту дудку и на весь класс выдаёт: «Дмитрий, я, конечно, знаю, что вы курите на девяносто пять процентов эффективнее, чем думаете, но теорему Пифагора это вам сдать не поможет». Весь класс просто лёг!

— Да ладно, Димон как всегда в своём репертуаре. — я ухмыльнулся, поглубже засовывая руки в карманы новой тёплой куртки, которую мне купила бабушка. — Он ещё сегодня в Доте катку слил и орал в микрофон так, что у меня наушники чуть не треснули. Кричал, что его тиммейты — раки конченые, дебил какой-то конкретный.

Мы свернули на уединённую боковую тропинку, окружённую густыми, засыпанными снегом елями. Настроение было топовое. Я чувствовал себя легко, свободно и впервые за долгое время ни о чём не парился.
Но на повороте около старой кованой беседки я резко застыл как вкопанный. Смех мгновенно застрял у меня в горле, а внутри привычно перемкнул старый дворовый тумблер.
На очищенной от снега лавочке, кутаясь в тёплые зимние пуховики, сидели двое мужчин. Те самые двое, которых мы видели ещё в октябре в сквере за кинотеатром. Город большой, но Саратов, походу, слишком тесен для таких встреч. Они сидели вплотную, один бережно держал другого за руку, и прямо в этот момент они снова целовались, абсолютно не обращая внимания на лютый мороз и редких прохожих.
Моё суровое воспитание окраин, замешанное на пацанских понятиях и жёстких правилах выживания, мгновенно взяло верх над всей моей обретённой душевной лёгкостью. Лицо перекосило от дикой, искренней брезгливости. Я шумно сплюнул в пушистый сугроб у обочины и злобно зыркнул в сторону лавочки.
— Сука, Серёга, да ладно, опять они? — я раздражённо дёрнул друга за рукав парки, повышая голос от глухого возмущения. — Ты погляди на этот позор! На улице минус тридцать, нормальные люди по домам чай пьют, а эти два придурка опять средь бела дня сосутся! Ну реально, блять, омерзительно же! У них чё, вообще чувства стыда нет? Противно смотреть, фуфло какое-то. В прошлый раз в сквере, теперь тут в парке... Чисто заразу какую-то в город тащат, уроды.
Я встал посреди тропинки, скрестив руки на груди, и с искренним пацанским осуждением уставился на лавочку, ожидая, что Серёга на этот раз точно разделит моё возмущение.

Мой резкий, злой голос отчётливо прозвучал в морозной тишине заснеженного парка. Мужчины на лавке вздрогнули и мгновенно отстранились друг от друга.
Тот, что был повыше, в тёмном дорогом пуховике, резко повернул голову в нашу сторону. Его лицо перекосило от смеси обиды и злости. Он встал с лавочки, стряхивая снег с рукава, и сделал два решительных шага к нам. На вид ему было года двадцать два — студент или молодой специалист, совсем не похожий на хлипкого слабака. Второй мужчина тоже поднялся, тревожно придержав его за локоть:
— Денис, не надо, брось...
— Нет, подожди. — зло отрезал Денис, проигнорировав спутника. Он остановился в паре метров от нас, и его взгляд, полный презрения, упёрся прямо в меня. — Слышь, ты, критик малолетний. Ты ничего не перепутал? Тебе кто право дал рот открывать и людей на улице оскорблять?
Внутри меня мгновенно взвился привычный пацанский азарт драки. Я сделал шаг вперёд, расправляя плечи и пряча разбитые костяшки в карманы тёплой куртки. Шрам и спортики научили меня не пасовать перед взрослыми.
— А чё, глаза колет? — дерзко ухмыльнулся я, глядя ему прямо в глаза. — Вы своими слюнями посреди парка брезгливость вызываете. Идите домой и там своим зашкваром занимайтесь, нехер людям психику ломать.
— Зашкваром? — Денис зло рассмеялся, смерив меня взглядом с ног до головы. — Ты посмотри на этого комнатного гангстера. Района Агафоновки пересмотрел? Ты под нос себе научись сначала высмаркиваться, чучело, а потом взрослых жить учи. Мы сидим, никого не трогаем. А вот ты сейчас на статью о хулиганстве себе наговоришь. Нам патруль вызвать, или ты сам свой рот закроешь и свалишь отсюда, пока тебе уши не накрутили?
Ситуация накалялась с каждой секундой. Серёга стоял рядом, мертвенно-бледный, переводя взгляд с меня на разъярённого Дениса. Конфликт посреди тихого декабрьского парка рисковал превратиться в реальную потасовку, и наше идеальное зимнее утро катилось к чертям.

Серёжа больше не мог этого выносить. Его лицо из бледного мгновенно стало пунцовым от стыда. Пока я набирал в лёгкие побольше воздуха, чтобы выдать Денису очередную порцию жёсткого дворового мата, Серёга резко рванулся вперёд. Он мёртвой хваткой вцепился в рукав моей новой куртки и с такой силой дернул назад, что я чуть не потерял равновесие на скользкой тропинке.
— Слышь, Саня, рот закрой! Пошли отсюда! Живо! — прикрикнул Серёжа.
В его голосе не было привычной мягкости — там звенела чистая, злая сталь. Он повернулся к ошеломлённому Денису и его спутнику, коротко кивнул и бросил на ходу:
— Извините его. Он дурак.
— Э, ты чё, попутал?! Отпусти! — огрызнулся я, пытаясь вырвать руку, но Серёга тащил меня по заснеженной аллее с упрямством складского погрузчика.
Он не отпускал меня, пока мы не вылетели из парка к трамвайному кольцу. Вокруг шумели машины, прохожие кутались в воротники, а между нами повисла такая тяжёлая, звенящая тишина, что мороз казался ещё крепче. Серёжа наконец разжал пальцы, резко повернулся ко мне и со всей дури пнул сугроб у обочины. куски замёрзшего снега с сухим шорохом разлетелись по асфальту.
— Ты что, совсем дебил, Саня?! — заорал Серёжа прямо мне в лицо, наплевав на оборачивающихся людей. Его карие глаза горели от дикой обиды и злости. — Ты какого хера к ним полез?! Тебе больше всех надо?!
— А чё они... — попытался вставить я свою пацанскую правду, но друг жёстко перебил меня.
— Да мне плевать, чё они! — Серёга схватил меня за грудки и встряхнул. — Ты на себя посмотри! Ты ведёшь себя как конченый гопник, как этот ублюдок Шрам! Год назад ты подыхал в своей хрущёвке от побоев, тебя спортики в гаражах раздевали, а ты сейчас стоишь и докапываешься до людей, которые тебя пальцем не тронули! Ты кричишь про зашквар, а сам включаешь быдло деревенское! Я из-за твоих дворовых понятий чуть отца своего не лишился в твоей прихожей! Мы суды прошли, опеку, моя мать тебя, отхаживала, бинты на спину клеила! И ради чего?! Чтобы ты посреди парка на людей кидался, потому что они тебе не понравились?!
Каждое его слово било наотмашь, как отцовский ремень, но на этот раз мне было не просто больно — мне стало невыносимо стыдно. Весь мой наглый дворовый гонор мгновенно испарился под его яростным, честным взглядом. Я стоял перед лучшим другом, опустив голову, и тупо смотрел на носки своих кроссовок.
— Если ты хочешь оставаться животным из подворотни, Саня, то оставайся им один. — уже тише, но с пугающей сухостью добавил Серёжа, отпуская мою куртку и отступая на шаг. — А я в этом участвовать не буду. Мне такое дерьмо не нужно.
Он развернулся и быстрым шагом пошёл к остановке трамвая, даже не обернувшись. Я остался стоять один на пронизывающем декабрьском ветру, понимая, что прямо сейчас, из-за своей глупой дворовой спеси, я могу потерять единственного человека, который вернул мне веру в жизнь.

Я рванулся с места, наплевав на скользкий лёд и пронизывающий ветер. Грязный снег летел из-под подошв, а в груди всё сжималось от дикого, удушающего страха. Я бежал за ним точно так же, как год назад бежал за матерью под ледяным дождём. Только тогда мной двигал слепой животный ужас, а сейчас — чёткое понимание того, что я веду себя как последнее говно. Серёга был абсолютно прав. Каждое его слово попало в яблочко. Но чёрт, я был жутким гомофобом!

Я нагнал его уже у самого трамвайного кольца. Он стоял на остановке, засунув руки глубоко в карманы парки и упрямо глядя на рельсы. Вокруг толпились замёрзшие люди.
— Серый! Погоди, блин! — тяжело дыша, я схватил его за плечо.
Он резко дёрнул корпусом, сбрасывая мою руку, и даже не повернулся. Лицо его было серым от злости и разочарования.
— Отвали, Саша. Едет мой трамвай, — сухо бросил он.
— Да постой ты, выслушай! — выкрикнул я, и мой голос сорвался на пронзительный подростковый хрип. Прохожие начали оборачиваться, но мне было плевать. Я встал прямо перед ним, перегораживая путь, и посмотрел ему в глаза. — Извини меня, Серёж. Я Конченый придурок.
Серёжа замер. Его брови удивлённо поползли вверх. За весь этот год он ни разу не слышал от меня слова «прости». Моя гордость и дворовая закалка никогда не позволяли мне признавать ошибки. Я всегда шёл напролом, даже когда был кругом виноват. А сейчас я стоял перед ним, тяжело глотая холодный воздух, и весь мой гонор испарился.
— Я просто... я на автомате это выдал, понимаешь? — тише, утыкаясь носом в шарф, продолжил я. — Меня в этом районе с детства учили: всё, что не по понятиям, всё, что «не как у пацанов» — это зашквар и враги. Я привык постоянно злиться и искать, до кого докопаться, чтобы самому не казаться слабым. Но ты прав. Эти мужики мне ничего не сделали. А я повёл себя как мразь. Я не хочу быть таким, Серёж. Не хочу обратно в ту грязь. Не уходи, пожалуйста. Ты единственный, кто вытащил меня оттуда.
Серёжа молча смотрел на меня несколько секунд. Мимо со скрежетом и грохотом притерпелся старый красный трамвай, обдав нас облаком морозного пара. Двери открылись, люди начали заходить внутрь. Друг перевёл взгляд на подножку вагона, затем снова на моё побитое жизнью лицо.
Его жёсткий, холодный взгляд постепенно смягчился. Он тяжело, со свистом выдохнул, выпустив изо рта густой белый пар, и убрал руки из карманов.
— Ладно. — буркнул Серёжа, и на его губах появилась едва заметная, но такая родная ухмылка. — Проехали. Трамвай пусть без меня катится. Но если ты ещё хоть раз, Саня, включишь это своё быдло из подворотни — я лично тебя Димкиным вейпом отлуплю. Понял меня?
— Понял. — я облегчённо рассмеялся, чувствуя, как с души свалился огромный, тяжеленный камень. — Больше никакого зашквара, клянусь. Пошли лучше к твоей бабушке, ну или к моей. У неё блинчики свежие есть.
— К твоей. — сразу согласился Серёга, толкнув меня плечом. — Твоя бабушка готовит пушку, а моя мать дома до сих пор из-за той драки на нервах. Пошли жрать, тащер.

Мы зашагали по заснеженному тротуару в сторону бабушкиного дома. Зимнее солнце ярко блестело на сугробах, и этот день, который чуть не разрушил всё, в итоге сделал нас ещё ближе.