Глава 15. Монтировка.

Я с трудом сжал его холодные, испачканные в крови пальцы. Каждое движение отдавалось в рёбрах такой дикой болью, что перед глазами плыли кровавые круги. Но оставаться лежать здесь, на ледяном асфальте в метель, означало просто замёрзнуть насмерть.
— Серёга... вставай. — хрипло, сквозь зубы выдавил я, захлёбываясь морозным воздухом и собственной кровью. — Вставай, брат, надо уходить. Не сдохнем тут.
Он тяжело, со свистом выдохнул, но упрямо кивнул. Превозмогая адскую боль, мы начали цепляться друг за друга. Я кое-как поднялся на колени, подставил плечо, и Серёжа, опираясь на меня, с глухим стоном встал на ноги. Его шатало, левый глаз полностью заплыл, но он держался. Я обхватил его за пояс, он закинул тяжёлую руку мне на шею, и мы, спотыкаясь и буквально волоча ноги по глубоким сугробам, побрели прочь из этого проклятого двора.
Дорога до шестнадцатого дома превратилась в бесконечный кошмар. Метель била прямо в лицо, засыпая глаза колким снегом. Мы шли, шатаясь как два призрака, оставляя на белом пушистом ковре цепочку бурых пятен. Палёный алкоголь окончательно выветрился из моей головы, оставив лишь кристально чистую, звенящую боль и трезвое, острое осознание: этот парень только что принял за меня удар, наплевав на всю мою жестокость и игнор.
Кое-как мы добрели до его подъезда. Я прижался лбом к холодной металлической двери, пока Серёжа дрожащими пальцами пытался приложить магнитный ключ. Замок пискнул, и мы ввалились в тёплый, пахнущий сыростью подъезд. Колени подкашивались. Кое-как преодолев ступени, мы остановились у сорок второй квартиры. Серёжа не смог повернуть ключ — пальцы не слушались. Я сам толкнул дверь ногой, и она оказалась незапертой.
В прихожей мгновенно загорелся яркий свет. Из большой комнаты быстрыми шагами вышел дядя Миша. На нём были домашние штаны и футболка. Увидев нас на пороге, он застыл, и его лицо за секунду превратилось в каменную маску от дикого, пугающего шока.
Мы стояли, прижавшись друг к другу спинами, чтобы не упасть. Куртка Серёжи была разорвана в клочья, лицо залито кровью из рассечённого лба, а у меня из разорванного рукава олимпийки сочилась кровь, смешиваясь с грязью.
— Отец... — едва слышно прохрипел Серёжа и начал медленно оседать на пол.
— Господи! — из кухни с истошным криком выскочила Ирина Васильевна, закрывая рот ладонями.
Дядя Миша не стал кричать. Он среагировал молниеносно, как настоящий мужик. В два шага он оказался рядом, подхватил Серёжу на руки, а меня крепко перехватил за шиворот, не давая рухнуть на линолеум. Его челюсти сжались так, что заходили желваки, а в глазах горела пугающая, тяжёлая рабочая ярость.
— Ира, быстро аптечку и полотенца! — рявкнул он на жену, затаскивая нас в зал прямо на ковёр. — Парни, кто это сделал? Шрам?!
Я лежал на боку, судорожно хватая ртом воздух, и сквозь пелену боли смотрел, как дядя Миша бережно укладывает Серёжу на диван. Наша ледяная стена была разрушена, секреты больше не имели значения. Мы вернулись в сорок вторую квартиру, побитые, окровавленные, но теперь вся семья Серёжи снова была готова стоять за нас горой.

Дядя Миша аккуратно снял мою промокшую олимпийку и бережно, но крепко перебинтовал мне рёбра. Ирина Васильевна в это время судорожно прижимала полотенце к рассечённому лбу Серёжи, останавливая кровь. Перекись шипела, в комнате стоял тяжёлый запах спирта, йода и нашей засыхающей на одежде крови.
— Юра, надо скорую... Надо в больницу, у Серёжи лоб глубоко рассечён, а Сашенька дышать нормально не может! — сквозь слёзы умоляла Ирина Васильевна, убирая растрёпанные волосы с лица сына.
— Никакой скорой. — глухо и леденящим тоном отрезал дядя Миша. Он затянул последний узел на моём бинте и поднялся во весь свой огромный рост. Лицо его было серым от ярости, а глаза сузились. — Приедет скорая, приедут и менты. Начнут пацанов таскать по допросам, опять опека прибежит, Сашку у Нины Петровны заберут в приют до выяснения. Тебе этого надо?
Серёжа повернулся ко мне. Присел на край дивана, взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему прямо в глаза. В его тяжёлом взгляде рабочей ярости не было осуждения — только пугающая, взрослая решимость.
— Кто это сделал, Саня? — тихо, со свистом выдохнул дядя Миша. — Шрам? Говори честно. Вы из-за него в таком виде притащились?
— Нет... — хрипло, едва выдавливая звуки из сдавленной груди, прошептал я. — Не Шрам. Это старшаки из коммерческого колледжа. Кабан, Лёха и Макс. У них хата... в девятиэтажке на краю района. Тусовка там была. Они меня зажали у подъезда, а Серёга... Серёга приехал и закрыл меня. Они втроём нас...
Дядя Миша медленно отпустил мой подбородок и поднялся. В его челюстях с треском заходили желваки. Он подошёл к вешалке в прихожей, молча натянул свою тяжёлую складскую куртку и залез в карман за ключами от машины и гаража.
— Юра, ты куда?! — испуганно вскрикнула Ирина Васильевна.
— В гараж зайду. Монтировку возьму. — хладнокровно и жутко спокойно ответил дядя Миша, застёгивая молнию до самого подбородка. — Разберусь. Задолбала эта местная шваль моего сына и Сашку калечить. Сидите дома, дверь на защёлку. Скоро буду.
Железная дверь сорок второй квартиры с оглушительным, металлическим грохотом захлопнулась снаружи. Отец Серёжи поехал на край района. Поехал за теми, кто только что безнаказанно пинал нас на обледенелых ступенях. У Лёхи и Кабана прямо сейчас начинался их собственный, самый страшный ночной кошмар, и монтировка дяди Миши была готова поставить в этой истории окончательную точку.
Я лежал на полу, уткнувшись лицом в мягкий вовёр, и сквозь пелену боли смотрел на Серёжу. Он лежал на диване, тяжело дыша, его рука безвольно свисала вниз. Я судорожно потянулся вперёд и снова крепко, до боли в костях, сжал его холодные пальцы в своей руке. Нам было адски паршиво.

Ирина Васильевна ушла на кухню, чтобы развести марганцовку и приготовить чистые повязки. В зале воцарилась глухая, звенящая тишина, нарушаемая только завыванием метели за окном и тиканьем настенных часов. Я всё ещё сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и мёртвой хваткой сжимал холодные пальцы Серёжи. Грудь стягивало от бинтов, дышать было больно, но этот страх и напряжение выжигали меня сильнее любых увечий.
Вдруг пальцы Серёжи в моей ладони слабо дрогнули. Он тяжело, со стоном вздохнул и медленно открыл правый, не заплывший глаз. Мутный взгляд несколько секунд блуждал по потолку, а затем сфокусировался на мне.
Он приподнял голову, мельком глянул в сторону пустой двери на кухню, откуда доносился тихий плач и звон посуды, а затем снова перевёл взгляд на наше рукопожатие. Его бледное, разбитое лицо оставалось пугающе серьёзным.
— Саша... — его голос прозвучал как едва различимый, сухой хрип. Он через силу сжал мою руку в ответ, заставляя меня придвинуться ближе к самому краю дивана. — Зачем ты мне всё это написал в ВК?
Внутри меня всё оборвалось. Моё сердце ухнуло куда-то в пятки, а к горлу мгновенно подступил удушающий, липкий ком парализующего страха. Вот оно. Трезвое, кристально чистое мгновение, от которого я так трусливо бежал всю неделю, прячась за маской агрессии, пацанских понятий и дешёвой водки. Вся моя защитная броня разлетелась в пыль. Списать эти строчки на пьяный бред больше не получалось — Серёга смотрел на меня в упор, требуя честности прямо здесь, пока его отец ехал с монтировкой на край района.
— Я... я перебрал, Серёж.— судорожно сглотнув, попытался я выдать последнюю, жалкую ложь, хотя голос предательски дрожал. — Палёное пойло по мозгам ударило. Брехню всякую понёс, не слушай...
— Не ссы мне в уши, Саня. — тихо, но со стальной, пугающей отчётливостью перебил меня Серёжа, и его правый глаз потемнел от глубокой, осознанной боли. — Ты ушёл с турнира пешком в метель. Ты всю неделю на меня волком смотрел и прятался за Димку. А когда я Алину обнял, ты её при всей школе грязью облил, лишь бы она ко мне близко не подходила. Это не водка, Саня. Ты в этих строчках каждое слово наизусть знал. Зачем ты врал мне? Зачем выгнал из комнаты тогда? Из-за чего тебе паршиво?
Я замер, уткнувшись лбом в край дивана, прямо рядом с его плечом. Горячие, горькие слёзы стыда и бессилия снова обожгли глаза. Мой внутренний страх и чувства, впитанные с грязью подворотен Агафоновки, всё ещё пыталась кричать, что это конец, что я позорный урод и сейчас потеряю всё.
Я замер, чувствуя, как взгляд Серёжи буквально прожигает меня насквозь. Внутри всё клокотало от дикой, удушающей паники. Секунды казались вечностью. Моя внутренняя дворовая броня, выросшая на понятиях и страхе перед позором, в самую последнюю секунду совершила отчаянный, спасительный рывок. Я испугался. Испугался так сильно, что у меня свело челюсти. Сказать ему правду прямо сейчас, когда он лежит весь в крови, когда его мать плачет на кухне, а отец поехал разбираться с монтировкой — это казалось безумием, которое разрушит остатки нашего хрупкого мира.
Я резко, дёргано разжал пальцы и отпустил его руку, словно обжёгшись. Отполз на полшага назад, упираясь спиной в кресло и тяжело, прерывисто дыша. На моё бледное лицо вернулась привычная, пустая маска хладнокровия.
— Забудь, Серёж. — глухо, сквозь зубы процедил я, утыкаясь взглядом в ковёр. — Просто забудь этот бред. Написал и написал, херню сморозил по пьяни. Не о том сейчас думать надо. Ты на себя посмотри. Твой отец... дядя Миша сейчас уехал на край района к этим отморозкам. Один. С монтировкой. Ты понимаешь, что там вообще произойти может?! Если Лёха со своими кентами Макса или ещё кого подтянет, или если менты приедут и батю твоего примут? Из-за меня, сука, из-за моих дебильных вписок твой отец сейчас под статью лезет!
Я обхватил голову руками, изо всех сил стараясь перевести тему и заглушить тупую, ноющую боль в груди от собственной трусости.
— Серёга, умоляю, не трогай ты эти сообщения, — уже тише, почти умоляюще добавил я, не поднимая глаз. — Проехали. Главное — чтобы дядя Миша живым вернулся и без проблем. Мне и так тошно от того, что я вас всех в это дерьмо опять втянул.
Серёжа медленно опустил голову обратно на подушку дивана. Его правый, уцелевший глаз прикрылся, а с разбитых губ сорвался тяжёлый, разочарованный вздох. Он понял, что я снова закрылся в своей глухой раковине, испугавшись честного ответа, но спорить и вытягивать из меня клещами правду у него просто не было сил. Тело друга обмякло от дикой усталости и боли после побоев.
В прихожую из кухни быстрыми шагами вернулась Ирина Васильевна, неся в руках таз с тёмным раствором марганцовки и стерильные бинты. Тяжёлое, гнетущее ночное ожидание в сорок второй квартире продолжалось, а метель за окном выла всё громче, укрывая саратовские дворы густым слоем холодного снега.

Прошла, наверное, целая вечность. Настенные часы в зале методично отсчитывали секунды, которые казались мне ударами молота по ребрам. Ирина Васильевна закончила обрабатывать раны Серёжи; в комнате повисла тяжелая, изнуряющая тишина, нарушаемая только его прерывистым, свистящим дыханием. Я так и сидел на полу, прислонившись спиной к креслу, обхватив колени руками. Каждое мгновение ожидания выжигало меня изнутри сильнее, чем паленый алкоголь и удары Макса.
Около пяти часов утра, когда метель за окном начала понемногу стихать, в прихожей раздался тяжелый, скрежещущий звук открывающегося замка.
Мы все трое одновременно вздрогнули. Ирина Васильевна мгновенно подскочила с кресла, выронив полотенце. Из спальни выскочил Серёжа, приподнявшись на локтях и щурясь своим не заплывшим правым глазом.
В квартиру зашел дядя Миша.
На нем не было лица — бледное, серое от дикой усталости, покрытое коркой замерзшего снега и каплями чужой крови. Он молча, не говоря ни слова, закрыл за собой тяжелую железную дверь на защелку. Сделал шаг в прихожую и с глухим, леденящим душу стуком бросил в угол у вешалки тяжелую металлическую монтировку. Железо звякнуло о линолеум, и этот звук показался мне окончательным приговором.
— Миша... — дрожащим голосом прошептала Ирина Васильевна, боясь подойти ближе. — Ты как? Живой? Полиция... никто не видел?
Дядя Миша медленно стянул с рук порванные, испачканные бурыми пятнами рабочие перчатки и швырнул их на тумбочку. Он тяжело, со свистом выдохнул, выпустив изо рта остатки морозного пара, и прошел в зал. Его массивные челюсти были крепко сжаты. Он окинул взглядом Серёжу, лежащего на диване, затем посмотрел на меня, сидящего на полу с перебинтованными ребрами.
— Всё нормально, Ир. Ментов не было. — глухо, пугающе спокойным басом произнес дядя Миша, садясь на табуретку у стола и устало опуская голову на руки. — Я приехал, они там на хате своей праздновали еще. Музыка орала. Дверь они сами открыли — думали, Макс этот вернулся. Ну, я и зашел.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Мы с Серёгой замерли, боясь даже вздохнуть.
— Я им понятно объяснил.— дядя Миша поднял голову, и в его глазах блеснула жесткая, справедливая ярость взрослого мужика, который защитил своего сына и его друга. — Кабан этот... прыщ прыщом, сразу на колени встал, сопли распустил. Лёха с Максом пытались дернуться, но монтировка быстро аргументы меняет. Забрал у Лёхи телефон Сани и куртку его, в багажнике лежат. Рюкзак они, суки, выкинули куда-то, не нашел. Но главное другое.
Он посмотрел прямо на меня, и его взгляд стал мягче, но тверже.
— Больше они в нашем районе не появятся, парни. Ни Кабан, ни Лёха, ни Макс. Они документы из своего колледжа заберут, Лёха хату сдавать будет и съезжает к бабке в область. Я им пообещал: если хоть одну живую душу из их компании рядом с нашей школой или двором увижу — живыми они из Саратова не уедут. Они всё поняли. Тема закрыта навсегда.
Дядя Миша тяжело поднялся, подошел к Серёже, ласково и неуклюже потрепал его по растрепанным волосам, а затем протянул руку мне, помогая подняться с пола.
— Ложитесь спать, проказники.— негромко добавил он, и на его уставшем лице впервые за эту жуткую ночь появилась слабая, теплая улыбка. — Восьмой класс сдавать надо. Мы свое отстояли.
Когда взрослые ушли в спальню, и в зале погас свет, мы с Серёгой снова остались вдвоем в полумраке. Нам было адски больно, тела ныли, но страх перед гопниками и прошлым был официально уничтожен монтировкой дяди Миши. Я лег на край дивана, Серёжа тихо повернулся ко мне лицом. В темноте мы не разговаривали про сообщения в ВК, мы не поднимали тему моего поведения. Мы просто лежали рядом, слушая дыхание друг друга, и я точно знал: пускай моя внутренняя война со своей природой еще не закончена, прямо сейчас я нахожусь в самом безопасном месте на земле — рядом с человеком, ради которого готов выдержать любой ад.