Глава 8. Худший день.

Я вернулся в свою хрущёвку. В прихожей пахло застарелым перегаром и дешёвым табаком. На кухне тускло горела одиночная лампочка. Отец уехал на свою смену на заводе. Матери нигде не было видно, видимо, опять зависла у кого-то из своих дворовых собутыльников.
Я прошёл в свою комнату, не зажигая свет, и плотно закрыл дверь на защёлку. Скинул грязную, порванную куртку и сел на край кровати. Разбитые костяшки пальцев дико ныли, а в ушах всё ещё стоял истошный крик Ирины Васильевны: «Кусок притонного отребья! Забудь его имя!»
Я достал из кармана свою долю с выигрыша на турнире — две с половиной тысячи рублей хрустящими купюрами. Положил их на колени. Раньше эти бабки казались мне билетом на волю, нашей общей с Серёгой победой. Но сейчас, в этой глухой темноте, меня накрыло осознание полной, удушающей безысходности.
Стена, которую возвела его мать, была глухой. Ирина Васильевна не шутила — она реально запрёт его дома или переведёт в другую школу, если мы продолжим общаться. Я не мог так подставлять Серёгу. Он приличный парень, у него должно быть будущее, а я для его семьи — просто маргинал из нищей хрущёвки, ходячая проблема. Легальный, честный путь, который Серёга мне показал — работа на складе, совместные накопления, копейка к копейке — теперь закрыт. Меня туда больше никто не пустит, да и копить такими темпами в одиночку я буду до тридцати лет. А мне нужно было бежать из этого ада после 9-го класса.
Я перевёл взгляд на старый продавленный матрас. Рука сама потянулась под него и вытащила дешёвый смартфон. Сердце бешено заколотилось, к горлу подступила привычная тошнота от страха и азарта.
Я разблокировал экран и открыл скрытый мессенджер, который не удалял весь этот год. Переписка с куратором за 2015 год была пуста, но аккаунт магазина всё ещё работал. На аватарке горел всё тот же ядовито-зелёный значок. В Саратове 2016 года этот бизнес разросся ещё сильнее — надписи с адресами сайтов на стенах домов появлялись быстрее, чем их успевали закрашивать коммунальщики.
Я посмотрел на свои разбитые руки, вспомнил пьяную мать, Шрама, крики Ирины Васильевны. Весь мир кричал мне, что моё место на дне.
«Ну и ладно, — с глухой, бешеной злостью подумал я. — Раз я для вас отребье, значит, буду играть по вашим правилам».
Пальцы, испачканные в подсохшей крови Шрама, быстро застучали по экрану, открывая чат с оператором:
«Привет. Нужна работа. Район Политех / Агафоновка. Залог готов внести прямо сейчас».
Я нажал кнопку «Отправить». Зелёная стрелочка моргнула, и сообщение улетело в темноту. Я сделал свой второй шаг в бездну, но на этот раз Серёги рядом не было, чтобы меня остановить.

Около трех часов ночи входная дверь хрущевки со скрежетом распахнулась. Я мгновенно сел на кровати, сжав кулаки. Из прихожей донесся громкий пьяный хохот, звон пустых бутылок в пакете и тяжелый, шаркающий шаг. Мать вернулась. И она была не одна.
— Тихо ты, бля, всех спящих поднимешь. — раздался хриплый, до боли знакомый бас.
Внутри меня все заледенело. Этот голос я не перепутал бы ни с чем. Тот самый грузный амбал в кожаной куртке из пивбара «У камина», который  со всей дури врезал мне в челюсть и швырнул на грязный пол. Тот, от кого мать брезгливо отвернулась. Какого хера она притащила его в нашу квартиру?!
— Да ладно тебе, Колян, Юрка на смене до утра, а мелкий дрыхнет давно. — пьяно пролепетала мать, проходя вместе с ним на кухню.
Послышался глухой стук бутылок о стол и щелчок выключателя. Они уселись пить прямо там. Я сидел в темноте своей комнаты, и меня трясло от дикой, удушающей ярости. Год назад я был запуганным тринадцатилетним пацаном, который плакал и умолял. Сейчас мне было четырнадцать. За этот год я научился драться, вбивать кулаки в рожу и не бояться ментовских сирен. Страх испарился, осталась только чистая, ледяная ненависть к этой мрази, которая топталась в моем доме.
Я бесшумно встал, подошел к рабочему столу и нащупал рукой тяжелую металлическую отвертку с толстой рукояткой. Засунул её в карман домашних спортивных штанов.
На кухне между тем ситуация быстро накалялась. Доза алкоголя сделала свое дело, и Колян начал вести себя по-хозяйски нагло.
— Слышь, ты, принеси пожрать чё-нибудь, чё ты мне пустой чайник суешь? — рявкнул он.
— Да нету ничего, Колечка, Юра денег не оставил... — испуганно запричитала мать.
— Ах ты сука нищая, нахера ты меня тогда сюда звала?! — послышался резкий звук удара — ладонь амбала с размаху прилетела матери по лицу. Она вскрикнула, глухо ударилась спиной о кухонный гарнитур и зарыдала. — Бабки давай, я знаю, у твоего папаши заначка есть! Ищи быстро, блять, а то я из тебя всю дурь вышибу!
Мать скулила на полу, умоляя его не бить её. Этот ублюдок крушил нашу кухню, швырял стулья и собирался обобрать нас дочиста. И тут я вспомнил про две с половиной тысячи рублей, которые прямо сейчас лежали в моей комнате. Мои честно заработанные бабки, которые я ни за что на свете не отдал бы этой твари.
Я рванул защелку, толкнул дверь и твердым, уверенным шагом вышел в коридор.
В тусклом свете кухонной лампы Колян стоял над плачущей матерью, замахнувшись для нового удара. Увидев меня, он замер и мерзко ухмыльнулся своими заплывшими глазами.
— Опача, гляди-ка, выродок мелкий проснулся. — процедил он, вытирая пот со лба. — Чё зыришь, щенок? Забыл, как в кабаке на полу валялся? Ну чё, принес бабки дядр Коле, или тебе сново морду разукрасить? Чисто пацанский синяк оставлю.
Я не отступил ни на шаг. Рука в кармане мертвой хваткой сжала холодную сталь отвертки. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Я смотрел на него сверху вниз с таким леденящим, бешеным презрением, что амбал инстинктивно напрягся, понимая: перед ним больше не тот запуганный ребенок.
— Пошел нахуй из этой квартиры, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнес я. — Быстро. Пока я тебя прямо здесь не завалил, сука.
— Ты чё, страх потерял, щенок?! — взревел Колян.
Его багровая харя исказилась от ярости. Он рванулся на меня всем своим огромным, тяжёлым телом, вытянув вперёд толстые грабли. На грязной кухне хрущёвки за секунду решилось всё.
Я не стал пятиться. За секунду до столкновения я резко ушёл вправо, уклоняясь от его захвата. Весь мой гнев, вся удушающая ярость за разбитое детство, за Серёгу, за унижения выплеснулись в одно движение. Я выхватил из кармана тяжёлую отвёртку и с размаху вогнал её остриё прямо в массивное плечо амбала.
Сталь с глухим треском пробила кожаную куртку и глубоко вошла в мышцу.
— А-а-а-а! — истошно завыл Колян, его глаза вылезли из орбит от дикой боли.
Он отшатнулся назад, задев кухонный стол. Посуда со звоном полетела на пол, разбиваясь на мелкие осколки. Из раны на рукаве куртки мгновенно хлынула тёмная кровь. Амбал прижал руку к плечу, тяжело дыша и ошарашенно глядя на меня. В его заплывших глазах впервые появился чистый, животный испуг. Перед ним стоял не подросток — перед ним стоял зверёк, загнанный в угол и готовый убивать.
Я перехватил отвёртку поудобнее, наставив окровавленное жало ему в лицо. Моё дыхание было ровным, а взгляд — леденящим.
— Я предупреждал, мразью — тихо, со свистом выдохнул я. — Считаю до трёх. Если ты сейчас же не уберёшься отсюда, следующая дырка будет у тебя в горле. Раз...
Колян, хрипя и матерясь сквозь зубы, попятился по осколкам к выходу. Держась за окровавленное плечо, он выскочил в прихожую, путаясь в собственных ногах. Тяжёлая входная дверь с грохотом распахнулась, и амбал кубарем скатился вниз по тёмной лестнице подъезда.
В квартире воцарилась звенящая ночная тишина. Мать так и осталась сидеть на полу в углу кухни, забившись между гарнитуром и холодильником. Она смотрела на меня широко открытыми, трезвыми от ужаса глазами, судорожно вжав голову в плечи. Она боялась собственного сына.
Я бросил окровавленную отвёртку в раковину. Тяжёлый металл звякнул о нержавейку. Не говоря матери ни слова, я вернулся в свою комнату, запер дверь на защёлку и рухнул на кровать. Руки ходили ходуном от пережитого адреналина.
Вдруг на прикроватной тумбочке завибрировал телефон. Экран моргнул зелёным значком секретного чата. Куратор ответил.
«Здарова, помню тебя. Для старта залог две тысячи на тот же кошелёк. Завтра скину координаты крупного веса на раскладку. Добро пожаловать обратно».
Я посмотрел на экран, затем на свои ладони, которые только что пустили кровь взрослому мужику. Возврата к прежней жизни больше не было. Я окончательно выбрал свой путь.

Утром я перевёл две тысячи через тот же терминал у магазина, отправил чек и пошёл на уроки. В школе я весь день избегал Серёжу. Он пытался поймать меня взглядом в коридоре, подсаживался на перемене, но я просто включал глухой игнор. Смотрел сквозь него, отвечал сквозь зубы. Мне было больно это делать, но я помнил крики его матери. Я ходячий приговор, и ломать жизнь единственному другу больше не собирался. К тому же у меня за пазухой снова была тайна, которая могла посадить нас обоих.
В три часа дня в мессенджер прилетели координаты. Куратор расщедрился: «Бро, для камбэка даю тебе сразу жирный МК. Там тридцать готовых паков. Место — заброшенные гаражи за трамвайным кольцом. Ищи в третьем боксе, под старым автомобильным капотом. Фото на месте сделаешь».
Тридцать штук. Это были огромные бабки. Я лихорадочно посчитал в уме прибыль и понял, что смогу свалить из Саратова до Нового года.
Осень накрыла город ранней темнотой. К четырём часам дня гаражный кооператив уже утопал в густых черных сумерках и липком тумане. Здесь не было ни одного фонаря, только ржавые железные ворота и горы строительного мусора. Я быстро отыскал нужный бокс. Крыша у него обвалилась, внутри пахло сыростью и гнилым деревом. В углу действительно валялся ржавый капот от старой «Волги».
Сердце колотилось в горле. Я огляделся — вокруг ни души. Наклонился, с трудом откинул тяжёлый холодный металл и залез рукой в кучу прелой листвы. Пальцы наткнулись на пустоту. Никакого пакета со скотчем там не было. Только гнилая земля.
— Бля-я-я-я, да ладно... — прошептал я, лихорадочно разрывая листья руками. Пусто. Неход. Швырнули?
В этот момент за моей спиной хрустнул битый кирпич. Я резко обернулся, выхватывая из кармана ту же самую отвёртку.
Из темноты на выходе из гаража медленно выросли три массивные фигуры. На них не было спортивных курток гопоты Шрама. Это были взрослые, крепкие мужики в тёмных немарких куртках, а у двоих из-под пол виднелись короткие резиновые дубинки. Спортики. Те самые наёмники, которых наркошопы нанимали в 2016 году, чтобы жёстко наказывать провинившихся курьеров или грабить новичков.
— Ну здорова, чайка мелкая. — ухмыльнулся тот, что стоял по центру, поигрывая дубинкой. — Куратор передавал привет. Сказал, ты в прошлый раз залог забрал и соскочил, думал, самый умный? За старые долги надо платить, щенок. И залог твой теперь наш, и телефон твой, и куртка.
Я понял, что меня тупо слили. Куратор изначально не собирался давать мне товар — он просто забрал мои деньги и натравил на меня отморозков, чтобы забрать последнее. Я стоял один в заброшенном гараже, прижавшись спиной к бетонной стене. Против троих здоровых мужиков с дубинками у меня не было ни единого шанса. Отвёртка в моей руке казалась детской игрушкой. На этот раз бежать было некуда.
Я медленно опустил руку с отвёрткой. Пальцы разжались, и тяжёлый металл с глухим стуком упал в прелую листву у моих ног. Весь мой запал, вся бешеная злость, которая вела меня эту безумную неделю, в секунду испарились, оставив лишь липкий, парализующий страх. Это были не дворовые гопники и не пьяный мамин хахаль. Против этих лосей с дубинками у меня не было ни единого шанса.
— Вот так-то лучше, малый. — ухмыльнулся вожак, делая шаг ко мне. — Умнеешь на глазах.
Я заставил себя стоять смирно, хотя колени ходили ходуном. Дрожащими руками я залез во внутренний карман куртки, достал дешёвый смартфон и оставшиеся пятьсот рублей из своего недавнего выигрыша.
— Забирайте. — тихо, почти шёпотом выдавил я, протягивая им вещи. — Там всё. И залог, и телефон. Больше у меня ничего нет. Честно.
Мужик бесцеремонно вырвал у меня мобильник, сунул деньги в карман и брезгливо оглядел мою куртку.
— Снимай давай. Живо. И рюкзак свой школьный сюда бросай.
Я послушно расстегнул молнию, скинул куртку и бросил её вместе с рюкзаком на ржавый автомобильный капот. Осенний ледяной ветер мгновенно прошил тонкую школьную рубашку, и по телу побежали дикие, болезненные мурашки. Я остался стоять в полумраке заброшенного бокса, съёжившись от холода и позора.
Вожак быстро перерыл мой рюкзак, выбросил учебники по геометрии в грязь, забрал куртку и телефон. Посмотрел на меня сверху вниз, как на пустое место, и напоследок сильно толкнул ладонью в грудь. Я не удержался на ногах и полетел спиной прямо на холодную грязную землю.
— Свободен, шкет. — бросил он, разворачиваясь. — Скажи спасибо, что ноги целы остались. Чтобы мы тебя в этом районе больше не видели.
Они ушли, растворившись в густом черном тумане гаражного кооператива. Их тяжёлые шаги затихли, оставив меня наедине со звенящей тишиной промзоны.
Я лежал на грязной земле в одной рубашке, обхватив себя руками, и меня колотила крупная, непрекращающаяся дрожь. Слёз не было. Внутри выгорело абсолютно всё. Мой идеальный план, мои лёгкие деньги, моя свобода и независимость — всё рухнуло за один вечер. Куратор кинул меня, бандиты обобрали до нитки, а лучшего друга больше не было рядом. Я остался один на самом дне, без куртки, без связи, в полной темноте саратовских окраин, окончательно и полностью сломленный этой жестокой реальностью.

Дорога до дома превратилась в сущий ад. Зубы выстукивали безумную дробь, а кожа на руках и груди покрылась крупными болезненными пупырышнями от пронизывающего октябрьского ветра. Осенняя слякоть хлюпала в кроссовках. Я шёл по улицам в одной тонкой школьной рубашке, испачканной на спине грязью, и прохожие брезгливо шарахались от меня, принимая за обычного беспризорника.
Я на автомате поднялся на свой пятый этаж и толкнул дверь квартиры. В прихожей было тихо, но стоило мне переступить порог, как из кухни вышел отец. Он был трезв, хмур и держал в руке тяжёлую кружку с остывшим чаем.
Его взгляд медленно скользнул по моей фигуре — от мокрых грязных кроссовок до промокшей насквозь рубашки. Без куртки. Без рюкзака. Без телефона.
— Это что ещё за блядский цирк? — глухо произнёс отец, ставя кружку на тумбочку. Его голос опасно задрожал. — Где твоя куртка, Саня? Где рюкзак? Ты в каком виде по городу шляешься, дебил?!
Я стоял в прихожей, содрогаясь от крупной дрожи, и молчал. Моя маска безразличия треснула, оставив только тупую, серую пустоту. Сказать правду про закладки и спортиков? Да он меня прямо здесь закопает.
— Я... я у Политеха... — заикаясь от холода, соврал я. — На меня Шрам с пацанами напали. Отобрали всё. И куртку, и рюкзак с учебниками. Я не смог отбиться, их толпа была.
Лицо отца мгновенно налилось багровой яростью. Но это была не жалость и не желание защитить сына. Это была злость на то, что я принёс в дом новые убытки, за которые ему, нищему работяге со склада, придётся платить.
— Шрам?! Опять этот твой Шрам?! — взревел отец, и этот крик эхом ударил по стенам прихожей. — Да ты задолбал уже своими разборками, урод малолетний! Из-за тебя в доме ни копейки нет! Куртку новую ему купи, учебники новые купи! Ты почему сдачи не дал, сука?! Я тебя всю жизнь отпор давать учил, а ты как лох последний шмотки им отдал?!
Он резко рванул из брюк тяжёлый кожаный ремень с массивной бляхой. Сухой, хлёсткий щелчок кожи разрезал полумрак квартиры.
— Снимай кроссовки, блять! Живо! — прикрикнул он, наступая на меня. — Я из тебя эту дурь мигом выбью! Научу тебя, как вещи разбазаривать и перед каждым гопником на колени вставать! Родителей они обкрадывают, шмотки на улице раздают! Не сын, а позорище ходячее!
Я даже не пытался бежать или закрываться. У меня просто не было сил. Я молча опустился на колени, чтобы расстегнуть шнурки, а в спину уже прилетел первый, обжигающий удар ремня. Боль прошила тело насквозь, но я не издал ни звука. Я заслужил это. Заслужил за то, что поверил в лёгкие деньги, за то, что предал Серёгу, и за то, что снова оказался на самом дне этой хрущёвки.

Мать вернулась только под утро, когда за окнами хрущёвки начал брезжить сырой  рассвет. На ней не было лица — бледная, растрёпанная, она тихо скользнула в прихожую. Спина после вчерашних отцовских ударов горела так, будто меня опалили огнём, и я всю ночь пролежал на животе, тупо уставившись в стену своей комнаты.
На кухне почти сразу начался разбор полётов. Отец, злой и невыспавшийся, встретил её прямо у порога.
— Ну чё, явилась, шалава? — глухо рявкнул он. — А у нас тут новости. Твой сынок добегался. Пришёл ночью голый, в одной рубашке. Весь рюкзак с учебниками, куртку зимнюю новую, телефон — всё просрал! Сказал, Шрам у него отобрал. Я ему, конечно, всыпал как следует ремнём, чтоб жизнь мёдом не казалась, но шмотки-то теперь где брать?! На какие шиши я ему новые покупать буду, а?! Ты всё пропила, сука!
Мать сначала молчала, переваривая информацию, но слова про побои и отобранные вещи подействовали на её пьяную голову как триггер. В ней неожиданно проснулась та самая дикая, истеричная агрессия.
— Ах ты урод! — взвизгнула она, и на кухне со звоном полетела на пол какая-то кружка. — Ты опять на ребёнка руку поднял?! Мало тебе было?! Да если бы ты бабки в дом приносил, а не на пиво тратил, он бы у Политеха не тёрся! Сам ты лох, и жизнь у тебя лоховская! Загнобил пацана, скотина!
— Рот закрой, дура! — взревел отец, и послышался глухой звук сильного удара, от которого мать с криком отлетела в стену прихожей. — Я из-за него корячусь на складе, а он перед гопниками раздевается! И ты ещё пасть открываешь?!
— Да пошёл ты нахуй! — истошно закричала она, задыхаясь от слёз. — Сашка! Сашенька, вставай, уходим от этого ублюдка! Пусть он сам тут сдохнет в своей конуре!
Крики, маты, грохот падающей мебели — этот привычный домашний ад закрутился с новой, утроенной силой. Стены нашей хрущёвки словно ходили ходуном от их взаимной ненависти.
Я медленно сел на кровати. Кожа на спине натянулась, отозвавшись резкой, обжигающей болью. Внутри меня в этот момент окончательно умерли последние остатки сомнений. Этот дом больше не был моим убежищем. Это была клетка с дикими зверями. Мне здесь больше делать нечего.
Даже не обувая кроссовки, я прямо в носках подошёл к шкафу, вытащил старую, выцветшую спортивную кофту с капюшоном, натянул её поверх школьной рубашки. Сгрёб со стола свой паспорт и пятьсот которые чудом остались лежать в ящике под тетрадями в качестве заначки. Сунул их в карман брюк. Натянул мокрые, грязные кроссовки.
Дверь моей комнаты распахнулась, и на пороге показалась мать со следами свежих побоев на лице, а за её спиной багровел от ярости отец с ремнём в руке.
Я не стал дожидаться, пока они начнут втягивать меня в свою очередную кровавую разборку. Я посмотрел на них обоих пустым, леденящим взглядом, в котором не осталось ни капли страха, ни капли жалости. Только чистое, абсолютное презрение.
Резко рванувшись вперёд, я проскочил между ними в коридор. Отец попытался схватить меня за плечо, но я с силой оттолкнул его руку. На ходу рванул на себя тяжёлую защёлку входной двери, выскочил на лестничную клетку и со всех ног помчался вниз по ступеням, громко захлопнув за собой дверь. Вдогонку мне летели их яростные крики и плач матери, но я уже не слушал. Я бежал прочь из этой квартиры, понимая, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах, сюда не вернусь.