Глава 14. Старшаки.

К концу следующей недели молчание между нами стало настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Серёга больше не пытался ловить мой взгляд. Он просто сидел на первой парте, низко опустив голову под капюшоном, и методично исписывал тетради по алгебре. Я же на заднем ряду громко угарал с Димой, из последних сил разыгрывая роль парня, у которого всё зашибись. Но внутри меня всё вымерзло. По ночам я тупо смотрел в потолок, сгорая от дикой тоски по нашему теплу, и одновременно ненавидел себя за эту слабость.
Дима, несмотря на всю свою поверхностность, дураком не был. Он всю неделю косился то на меня, то на Серёгу, пуская свой вишнёвый пар под парту и явно пытаясь сообразить, какая чёрная кошка между нами пробежала. В пятницу после последнего урока он резко перехватил меня у дверей класса.
— Короче, Саня, задолбали вы оба. — хмуро буркнул Димка, пряча вейп в карман. — Ходите как призраки, дышать в классе тошно. Я не знаю, чё за тёрки у вас после той вписки и Алины, но мне пофиг. Сегодня в пять вечера в «Кибер-Зоне» у трамвайного кольца турнир на вылет. Нам нужен состав, бабки на взнос я уже закинул. Отказ не принимается, понял? Жду там.

В пять вечера я зашёл в душный, залитый неоновым светом зал компьютерного клуба. Запах энергетиков и нагретого пластика мгновенно вернул воспоминания о нашей прошлой победе над Шрамом. Я прошёл к дальнему ряду, и сердце ухнуло куда-то в пятки. За седьмым компом, лениво настраивая мышку, уже сидел Серёжа. На нём была всё та же парка, а лицо оставалось бледным и абсолютно непроницаемым.
Дима сидел между нами, сияя как начищенный пятак. Его коварный план сработал — он силой затащил нас в одну команду, понимая, что в игре нам волей-неволей придётся общаться.
— О, тащеры в сборе! Чисто изи катка сейчас будет! — радостно завопил Димка, натягивая наушники. — Саня, садись за восьмой, Серёга на шестом. Нам финал надо затащить, пацаны, соберитесь!
Я молча сел в кресло. Серёжа даже не повернул головы в мою сторону, лишь его пальцы на клавиатуре заметно дрогнули. На мониторах загрузилась карта. Игра началась, и нам пришлось включить микрофоны.
Сначала это было невыносимо. Мы обменивались короткими, ледяными фразами чисто по делу: «Двое на миду», «Бомба на А». Но игра на вылет не прощает обид. Противники попались жёсткие, они начали прессовать нас по всем фронтам, и Дима слился в первом же раунде, начав истерично орать в микрофон. Чтобы выжить и не просрать взнос, нам с Серёгой пришлось вспомнить, каково это — быть единым целым.
В решающем раунде Серёгу зажали в углу на длине. Мои пальцы сами вспомнили бешеный ритм. Я врубил снайперку, поймал в прицел голову врага и сделал идеальный фраг, прикрывая его спину, точно так же, как он прикрывал меня в заснеженном переулке от старшаков.
— Минус один. Серёга, уходи на Б, я держу! — выкрикнул я в микрофон, забыв про весь свой игнор и маски.
В наушниках раздался тяжёлый, прерывистый выдох Серёжи, а затем его тихий, но такой знакомый, родной голос:
— Понял, Саня. Красава. Обхожу сзади.
Мы затащили этот раунд. Дима победно заорал на весь зал, прыгая на стуле, а мы с Серёгой одновременно сняли наушники и наконец-то посмотрели друг на друга в упор через пластиковую перегородку. В его карих глазах больше не было злости — только та же удушающая, бесконечная грусть и немой вопрос: «Зачем ты это делаешь, Саня?» Мой страшный секрет по-прежнему жёг мне грудь, но сидеть рядом с ним после общего боя и делать вид, что он мне чужой, стало окончательно невыносимо.

Экран монитора погас, высветив финальную таблицу результатов. Мы победили, но в ту же секунду, как исчезла виртуальная карта, меня с новой силой накрыла реальность. Этот короткий момент, когда мы снова были единым целым в наушниках, напугал меня до чёртиков. Я почувствовал, как легко рушится моя ледяная защита, стоит Серёже просто сказать мне пару слов своим мягким, ласковым голосом.
Внутри снова взвыл панический страх. Страх перед самим собой, перед районом, перед тем, что я могу сломаться прямо здесь, на глазах у ухмыляющегося Димы и кучи незнакомых геймеров. Моя внутренняя тревога приказала немедленно бежать.
— Так, пацаны, я всё. — отрывисто и сухо бросил я, резко поднимаясь с кресла и с грохотом отодвигая стул.
— Э, Саня, ты куда? — Дима удивлённо округлил глаза, зависнув с банкой энергетика в руке. — Мы же только затащили! Надо бабки забрать, отметить в маке...
— Мне к бабушке надо, обещал помочь. — на ходу соврал я, даже не глядя на Серёжу.
Я лихорадочно схватил свою куртку с вешалки, судорожно натянул чёрную шапку на лоб и, почти сбивая с ног какого-то парня в проходе, быстрыми шагами направился к выходу. Я чувствовал спиной тяжёлый, пристальный и полный глубокого разочарования взгляд Серёжи через пластиковую перегородку, но оборачиваться было смертельно опасно. Если бы я обернулся, я бы остался. А остаться — означало выдать себя.
Я толкнул тяжёлую стеклянную дверь «Кибер-Зоны» и буквально вывалился наружу.
Декабрьский ледяной воздух с размаху ударил в лицо, заставив закашляться. На улице уже окончательно стемнело, шёл густой, колючий снег, который мгновенно таял на моих горячих щеках. Я почти бежал вдоль трамвайных путей, пряча руки глубоко в карманы куртки. Сердце колотилось в самые зубы.
Я упрямо кусал губы, заставляя себя поверить, что всё сделал правильно. «Так лучше, — лихорадочно стучало в голове. — Пусть думает, что я крыса. Пусть ненавидит. Зато никто ничего не узнает. Я останусь нормальным пацаном для школы, а он будет в безопасности». Но этот трусливый побег в зимнюю темноту принёс мне лишь новую, удушающую волну тоски. Я успешно защитил свой страшный секрет, но цена этой победы оказалась слишком высокой: я окончательно и осознанно разорвал связь с единственным человеком, который был мне дорог.

В субботу утром я проснулся от глухого стука в окно — метель засыпала подоконник бабушкиной квартиры мокрым тяжёлым снегом. На душе было серо и пусто. Мой вчерашний побег из компьютерного клуба крутился в голове бесконечным кошмаром. Я сидел на кухне, тупо размешивая сахар в кружке с чаем, когда в кармане завибрировал телефон.
На экране высветилось сообщение во «ВКонтакте» от Димы. Оно было коротким, но в нём отчётливо читалось сильное, непривычное для него раздражение.
«Слышь, Морозко, ты реально ведёшь себя как крыса последняя», — Дима даже не стал здороваться. — «Какого хера ты устроил вчера в клубе? Мы катку затащили, финал! Админ нам призовые выдал, а ты сбежал как баба напуганная. С Серёгой вообще треш. Ты когда вылетел из зала, он минуты две просто сидел и смотрел на твой пустой монитор. Лицо белое было, как будто его обухом приложили. Потом он молча встал, рюкзак свой швырнул через плечо, даже долю свою с выигрыша забирать не стал, и ушёл в метель. Я его на остановке догнать пытался, а он меня просто нахуй послал и в трамвай запрыгнул. Вы задолбали со своими дебильными тайнами. Весь класс видит, что вы в контрах, но так кентов не кидают после общего боя. Кароче, твои бабки у меня, в понедельник заберёшь, если снизойдёшь до нас, авторитет комнатный».
Я медленно опустил телефон на стол, чувствуя, как к горлу подступает горький, удушающий ком. Каждое слово Димы жгло меня изнутри сильнее, чем мороз на улице. Я упрямо строил из себя жёсткого парня, прикрывался дворовыми понятиями, а на деле повёл себя как трусливое ничтожество. Серёга ждал от меня хотя бы взгляда, хотя бы простого пацанского «спасибо за игру», а я во второй раз смешал его чувства с грязью и сбежал, спасая свою шкуру от собственных трезвых мыслей.
Мой парализующий страх перед позором и нарастающая, выжигающая лёгкие ревность завели меня в тупик. Я избавился от Алины, я сохранил свой авторитет перед Димой, но цена этого оказалась страшной — Серёжа возненавидел меня, но с другой стороны.. Всё пошло по плану.

Внутренняя пустота и удушающая вина довели меня до ручки. Весь оставшийся день я не находил себе места в тихой бабушкиной квартире. Каждое доброе слово Нины Петровны, каждый её заботливый взгляд только сильнее вбивали меня в землю. Я чувствовал себя предателем. Чтобы заглушить этот непрекращающийся кошмар в голове, мне нужно было выключить мозг любым способом.
Около семи вечера я зашёл в сеть и написал Кабану. Этому прыщавому дворовому быдлу, которого я ещё неделю назад готов был размазать по подоконнику. Пацаны его сорта никогда не лезли в душу, не задавали лишних вопросов и всегда знали, где можно быстро и дёшево залить любые проблемы.
«Здарова. Чё по планам на вечер? Есть где зависнуть на районе?» — настрочил я, стараясь выдерживать свой привычный, сухой тон.
Ответ пришёл через пять минут:
«Опа, Санечка, здорова! Да мы тут с пацанами в гаражах у кольца третью банку пива добиваем, думаем к Лёхе на хату двинуть, у него Ленка с подругами сидит. Подтягивайся, Саня, чисто по-пацански посидим, но без питерских соплей тока. Бабки с собой прихвати».
Я натянул свою чёрную олимпийку, наглухо застегнул зимнюю куртку и, буркнув бабушке, что пошёл прогуляться перед сном, вышел в ледяную ночную метель. Мороз мгновенно обжёг лицо, но мне было плевать. Я умышленно шёл туда, откуда Серёга целый год меня вытаскивал. Обратно в грязь, в притоны, в тупые пьяные разговоры. Мой дикий страх перед собственными чувствами нашептывали, что только так я смогу снова стать «нормальным», заглушить эту запретную тайну по лучшему другу и доказать себе, что я обычный пацан с окраин.

Через полчаса я уже сидел на обшарпанном диване в Лёхиной квартире, посреди сизого табачного дыма и матерного рёва Кабана. Музыка орала из дешёвых колонок, на столе высилась батарея пластиковых стаканов с палёной водкой. Я пил много, жадно, большими глотками, буквально насильно заливая в себя алкоголь. Дешёвое пойло обжигало горло, туманило голову, но кристально чистая, трезвая реальность никак не хотела отступать.
К полуночи Кабан уже пьяно орал мне что-то в ухо, девчонки из коммерческого колледжа весело визжали в углу, а я сидел посреди этого вертепа, бледный, с тяжёлой ухмылкой, и чувствовал, как окончательно и бесповоротно падаю на самое дно. Я успешно сбежал от Серёжи, я запер свой страшный секрет под замок, но цена этой победы оказалась ужасающей — я превращался в точно такое же животное, каким был мой собственный отец.

Алкоголь действовал странно: тело обмякло, в голове всё плыло, но та самая глухая, удушающая тоска по Серёже никуда не делась. Наоборот, палёная водка сорвала последние тормоза, превратив мою трезвую ревность в неуправляемую, болезненную одержимость. Под грохот басов и грохот прыжков Кабана я на автомате залез в карман олимпийки и достал телефон.
Пальцы лихорадочно, путаясь в буквах, застучали по экрану. Внутренний страх перед позором, который всю неделю держал меня в узде, окончательно утонул в стакане. Я зашёл в диалог с Серёжей и начал писать — быстро, бессвязно, выплёвывая в строчки всё то дерьмо, от которого задыхался в одиночестве.
«Серый блвть прчему ты молчишт» — Текст ложился кривыми кусками, но мне было плевать. — «Тв тыдумкешь я крыса да?думаешб я просто так ушле из клуба? Ты ничего не понимаеншл сука. Вообще ничего. Мне хуенво Серёж. Мне так паршиво без тебя что я ссдлохнуть готов прямо здесь на этой блвдской вписке. Я ненавижу эту Алину нненавидел когда она тебя трогала. Я не хочу чтобв ты был один но и виидет тебя с кем-то нк могу. Отвевть мне блять ну пвчему ты молчишь я же ради тебя всё это делал чтобы тебя не раузвели».
Я нажал кнопку «Отправить». Звук улетевшего сообщения показался мне оглушительным взрывом. Зелёная стрелочка моргнула в полумраке Лёхиной комнаты.
Прошло две минуты. Статус сменился на «Прочитано». Серёжа был в сети. Сердце колотилось в самые зубы, к горлу подступила тошнота от дикой смеси алкоголя и парализующего ужаса. Я только что пьяным бредом уничтожил свою безупречную маску «ровного пацана» и вывалил перед ним всё то, что скрывал ценой собственной жизни.
На экране появилось лаконичное: «Печатает...». Я замер над светящимся дисплеем, судорожно сжимая трубку дрожащими пальцами, понимая, что назад пути уже нет.
Экран телефона тускло мерцал в полумраке Лёхиной комнаты, выхватывая из темноты мои дрожащие пальцы. Я смотрел на надпись «Печатает...», и секунды казались вечностью. Вокруг продолжался пьяный угар, Кабан что-то громко доказывал Лёхе, размахивая пластиковым стаканом, но для меня весь мир сузился до этого маленького дисплея.
Наконец пришёл ответ. Строчки Серёжи были короткими, но от них веяло тем самым спокойствием и железной преданностью, которую я так усердно пытался растоптать всю неделю.
«Саш, ты пьян в хлам. Напиши адрес, где ты сейчас находишься. Я сейчас приеду за тобой. Быстро».
Внутри меня всё перевернулось. Моя дворовая маска треснула и окончательно осыпалась на грязный линолеум притона. Я сидел посреди этого вертепа, залитый дешёвым гаражом, а парень, которого я жестоко игнорировал и смешивал с грязью перед всей школой, наплевал на гордость и снова бросался вытаскивать меня со дна. Ему было плевать на мои маты, на мою глухую злость и на то, что на часах была глубокая декабрьская ночь.
Руки ходили ходуном. Борьба с собственными чувствами и удушающий стыд на секунду отступили перед лицом его искренней, чистой заботы. Я быстро набил адрес Лёхиной девятиэтажки и нажал «Отправить».
«Жду на улицк у подъездв» — добавил я вдогонку.
Я резко встал с дивана, едва удерживая равновесие. Голова кружилась, алкоголь бил по шарам, но я понимал, что оставаться здесь больше нельзя.
— О, Санька, ты куда намылился? — пьяно прикрикнул Кабан, хватая меня за рукав олимпийки. — Катка только разгоняется, Ленка вон танцевать звала!
— Отвали, Кабан. — сухо процедил я, резко вырывая руку. — Мне пора.
Я на ходу натянул зимнюю куртку, схватил шапку и выскочил на лестничную клетку, громко захлопнув за собой дверь. Бежал вниз по ступеням, как безумный, прочь от этого сизого дыма и палёной водки.
Когда я вышел на улицу, ледяная декабрьская метель с размаху ударила в лицо, мгновенно сбивая пьяный угар. Мороз обжигал лёгкие. Я встал под козырьком подъезда, спрятав руки в карманы, и уставился в пелену летящего снега. Ждать оставалось недолго. Эта ночь должна была либо окончательно разрушить нашу дружбу, либо открыть новую, самую опасную и честную главу в нашей жизни.
Метель завывала всё громче, швыряя в лицо пригоршни колючего снега. Алкоголь в крови постепенно уступал место нарастающей панике и холоду. Я стоял под мигающим фонарём у козырька подъезда, кутаясь в куртку, как вдруг тяжёлая металлическая дверь за моей спиной с грохотом распахнулась.
Из тёплого тамбура на крыльцо вывалился Кабан, а за ним — Лёха и Макс. Все трое были без курток, в одних олимпийках, и от них на три метра разило перегаром. Лицо Кабана перекосило от пьяной, обиженной злости.
— Опача, гляди-ка, Лёх, реально тут трётся. — мерзко ухмыльнулся Кабан, загораживая мне ступени. — Ты чё, Морозко, совсем берега попутал? Пришёл к пацанам, водку нашу пожрал, а потом типа такой правильный «отвали, Кабан» и сваливаешь? Ты чё, сука, нас за лохов держишь?
— Уйди с дороги, Кабан, я по-человечески прошу.— сухо и сквозь зубы процедил я, пряча руки в карманы. Моё хладнокровие стремительно таяло под натиском подступающей тошноты.
— По-человечески?! — взревел Лёха, делая шаг вперёд. — Ты вчера перед всей школой девчонку нашего кента шалавой назвал, сегодня к нам на хату припёрся, а теперь соскакиваешь?! Нет, Саня, так дела не делаются. За базар и за наглость надо платить.
Макс резко выкинул руку вперёд, хватая меня за воротник куртки и лишая равновесия. Я попытался вырваться, замахнулся, но алкоголь сильно замедлил мои реакции — удар прошёл мимо, и Макс с размаху съездил мне кулаком по уху. Я полетел на обледенелые ступени подъезда, больно ударившись коленом. Кабан уже занёс ногу для тяжёлого пинка в живот.
И в этот самый момент из серой пелены метели, разбрызгивая сугробы, с диким криком вылетела знакомая фигура в тёмной парке.
— Руки от него убрали, мрази! — заорал Серёжа.
Он влетел на крыльцо на бешеной скорости, как танк, и с размаху пробил Кабану точным, жёстким апперкотом прямо в челюсть. Прыщавый гопник хрюкнул и кубарем полетел со ступеней прямо в сугроб. Лёха и Макс от такой неожиданности на секунду опешили. Серёга, тяжело и часто дыша, мгновенно вырос передо мной, загораживая своим телом. Его капюшон слетел, кудрявые волосы растрепались от ветра, а в серых глазах горела такая безумная, отчаянная решимость снова защитить меня, от которой у меня внутри всё окончательно перевернулось.
— Саня, вставай! — хрипло выкрикнул Серёжа, протягивая мне руку.
Я ухватился за его ладонь, чувствуя её привычное, спасительное тепло, и кое-как поднялся на ноги. Лёха и Макс уже переглядывались, сжимая кулаки и готовясь броситься на нас двоих. Нам предстоял новый, лютый и абсолютно неравный бой прямо на обледенелых ступенях чужого подъезда, посреди глухой декабрьской ночи.

На этот раз улица не простила нам пьяного угара и численного перевеса. Алкоголь намертво сковал мои движения, а Лёха с Максом были на четыре года старше, трезвее и злее.
Стоило мне подняться, как Макс тяжёлым ударом в корпус снова согнул меня пополам. Серёга отчаянно пытался прорваться ко мне, он успел знатно разукрасить лицо Лёхе, но поднявшийся из сугроба Кабан с диким матерным рёвом налетел на него своим огромным животом сзади. Они повалили Серёжу на обледенелый асфальт у крыльца.
— Получил, питерский?! — хрипел Кабан, вбивая кулаки в его лицо. — Вдвоём, значит, против района решили попереть?!
Я пытался ползти к ним, захлёбываясь ледяным воздухом, но Макс с размаху пнул меня тяжёлым зимним ботинком под рёбра. В глазах вспыхнули белые искры, дыхание полностью перехватило. Нас били долго, жестоко и методично. Хлёсткие удары глухо отдавались в морозной тишине двора. Я слышал, как Серёга хрипел рядом, упрямо закрывая голову руками и пытаясь подползти ко мне ближе, чтобы закрыть от пинков.
Только когда мы окончательно перестали двигаться, Лёха брезгливо сплюнул на окровавленный снег.
— Пошли отсюда, пацаны. Сдохнут ещё тут, нахер нам проблемы.
Они развернулись и скрылись за тяжёлой железной дверью подъезда.
Метель продолжала неистово выть, мгновенно засыпая наши тела белым холодным саваном. Я лежал на боку, уткнувшись лицом в обледенелую землю. Каждое движение отзывалось невыносимой, разрывающей болью в рёбрах, лицо превратилось в сплошное онемевшее месиво, а из разбитой губы на снег струилась горячая кровь.
Кое-как, превозмогая адскую боль, я повернул голову. В полуметре от меня лежал Серёжа. Его тёмная парка была разорвана, лицо залито кровью из рассечённого лба, а левый глаз полностью заплыл. Но он... он всё ещё дышал, выпуская изо рта слабые толчки белого пара.
Серёжа медленно, судорожно протянул ко мне свою дрожащую, испачканную в крови руку. Пальцы его мелко дрожали от лютого холода.
— Саня... — едва слышно, одним хриплым шёпотом выдавил он, отчаянно пытаясь дотянуться до меня. — Ты... ты как?..
В этот момент вся моя вселенная окончательно разлетелась на куски. Смотреть на его изувеченное из-за меня лицо было в тысячу раз больнее, чем терпеть пинки Макса. Удушающая, безумная волна вины, нежности и той самой трезвой, запретной любви накрыла меня с такой силой, что я беззвучно разрыдался, смешивая горячие слёзы с кровью на щеках. Больше не было никакой гомофобии, не было страха перед Кабаном, пацанами или районом. Была только эта окровавленная ладонь на белом снегу.
Я сделал последнее отчаянное усилие, прополз эти чёртовы полметра по льду и намертво, изо всех оставшихся сил сжал его холодные пальцы в своей руке. Эта общая, страшная боль полностью стёрла все стены, которые я так глупо строил между нами всю неделю. Мы остались лежать спина к спине посреди ледяной саратовской ночи.