Глава 11. Вписка.

Конец декабря принёс в Саратов настоящую новогоднюю суету. Улицы Агафоновки завалило пушистым снегом, который тускло искрился в жёлтом свете вечерних фонарей. В окнах хрущёвок одна за другой загорались разноцветные гирлянды, разгоняя привычную серую тоску нашего района.
За пару дней до праздника Серёга поймал меня в школьном коридоре сразу после торжественной линейки. На нём был забавный вязаный свитер с оленями — подарок бабушки, над которым Дима уже успел беззлобно поугорать.
— Короче, Саня, даже не думай сливаться.— твёрдо сказал друг, преграждая мне путь к выходу. — Мы с отцом всё обсудили. Новогоднюю ночь ты празднуешь у нас. Мама сама это предложила, поняла? Она уже целую неделю меню составляет и пироги планирует. Так что бери свою бабушку под мышку, и в одиннадцать вечера ждём вас в нашей квартире. Это не обсуждается, тащер.
Я удивлённо приподнял брови. Внутри кольнула привычная пацанская неловкость, но мысль о том, чтобы провести праздник в настоящей, тёплой семейной обстановке, а не вдвоём у телевизора в однушке, грела душу. Бабушка, когда я рассказал ей об этом дома, и вовсе расплакалась от радости. Она созвонилась с Ириной Васильевной, и они битый час обсуждали рецепты салатов.
Тридцать первого декабря, ровно в одиннадцать вечера, мы переступили порог Серёжиного дома. Наша прошлая хрущёвка, где когда-то звенели бутылки и гремел мат отца, казалась теперь каким-то далёким, страшным сном. Здесь же всё было иначе. Из кухни пахло запечённой курицей, мандаринами и свежей хвоей — посреди большой комнаты стояла огромная живая ёлка, украшенная старыми стеклянными игрушками.
Ирина Васильевна вышла в прихожую. На ней было красивое праздничное платье, а лицо казалось непривычно мягким и спокойным. Увидев меня, она на секунду замерла, а затем сделала шаг вперёд и мягко, по-матерински обняла меня за плечи. От неё пахло хорошими духами и домашним уютом.
— Проходи, Сашенька, проходите, Нина Петровна,.— тихо, но очень искренне сказала она, забирая у бабушки пакет с домашними блинчиками. — Мы вас так ждали. Саш... ты прости меня ещё раз за те осенние слова. Рада, что ты сегодня с нами.
— Всё хорошо, Ирина Васильевна. Спасибо вам. — негромко ответил я, чувствуя, как удушающий ком стыда, который давил на меня с осени, окончательно растаял.
Дядя Миша, весёлый и в чистой рубашке, с размаху пожал мне руку и увёл нас с Серёгой в комнату. Праздник начался. Мы сидели за большим столом, уставленным едой, смеялись, уплетали оливье и слушали, как дядя Миша травит смешные  байки о том, как они однажды встречали Новый год на крыше разводного моста.

За пять минут до полуночи, когда по телеку началась официальная речь, мы с Серёгой вышли на балкон. На улице было тихо-тихо, мороз приятно покалывал щёки, а с тёмного неба крупными хлопьями падал мягкий новогодний снег. Город словно замер в ожидании чуда.
— Ну чё, Сань. — Серёга опёрся локтями о перила балкона, глядя на светящиеся окна соседних пятиэтажек. На его лице играла спокойная, уверенная улыбка. — Выжили мы с тобой в этом году. Реально выстояли. Восьмой класс наполовину позади.
— Ага. — я достал руки из карманов и поймал ладонью крупную снежинку. — Если бы не ты, Серёж... я бы, наверное, Новый год сейчас в спецприёмнике каком-нибудь встречал. Или вообще на том свете. Спасибо тебе. За всё.
Серёга резко повернулся и с размаху влепил мне крепкий пацанский подзатыльник, а затем со смехом обнял за шею.
— Да хорош ты тоску наводить, тащер! Мы же договорились: прошлое в утиль. Впереди девятый класс, экзамены, а потом мы отсюда железно уедем. Вместе. Полноценный хэппи энд.
Из комнаты донёсся оглушительный звон бокалов и радостные крики родителей: «С Новым годом! Ура!» В небо над Агафоновкой с шипением взлетели первые разноцветные ракеты салюта, озаряя наши лица яркими вспышками.
——————————————-

Праздники пролетели быстро, и к середине января суровые саратовские морозы снова сковали город. Вместе с холодами ко мне начало возвращаться странное чувство дискомфорта. Сытая и спокойная жизнь у бабушки, тёплые посиделки у Серёжи — всё это было круто, но внутри меня словно зудел старый дворовый инстинкт. Я начал ловить себя на мысли, что слишком размяк. В нашем районе Агафоновки, если ты ходишь с мягкой улыбкой и выглядишь слишком «правильным», улица быстро напомнит тебе твое место.
Я не хотел снова становиться тем загнанным волчонком, но образ «ровного пацана» — жёсткого, резкого, умеющего постоять за себя и не лезущего за словом в карман — был моей привычной бронёй. Я снова начал носить старый, красный адидас под курткой, стал меньше улыбаться и вернул свою привычную хладнокровную мину. Серёга замечал эти перемены, косился на меня на уроках, но молчал, понимая, что ломать характер, который ковался годами в домашнем аду, бесполезно.

В конце января, прямо в пятницу после уроков, к нашей парте подкатил сияющий Дима. На нём были модные зауженные спортивки, а из кармана привычно пахло вишнёвым вейпом.
— О, тащеры, здорова! — Димка заговорщически огляделся по сторонам и приглушил голос. — Короче, тема есть. У моего кореша из параллельного, у Лёхи, предки на все выходные укатили на дачу. Он устраивает лютую вписку сегодня вечером. Чисто своя атмосфера, пацаны с района подтянуться, девчонки из коммерческого колледжа будут. Хайпанём, музыку послушаем, флексить будем до утра. Саня, ты как? Хватит у бабушки блинчики трескать, погнали, покажешь местным свой жёсткий вид.

Я перехватил рюкзак через плечо, и на моём лице появилась та самая привычная, дерзкая ухмылка ровного пацана. Дворовая тусовка — это как раз то, что было нужно, чтобы встряхнуться.
— Звучит заманчиво, братан.— сухо ответил я, поправляя воротник. — Я в деле. Чё по закупке?
— Да там скидываемся по мелочи на алкашку и чипсы, остальное Лёха со своей заначки взял. — радостно затараторил Димка, а потом повернулся к моему другу. — Серёга, а ты чё сидишь, как на лекции в Эрмитаже? Погнали с нами! Чисто питерский флекс покажешь, девчонкам задвинешь про свои музеи, они сразу поплывут.
Серёжа замялся. Было видно, что формат «вписок» с незнакомыми пацанами с саратовских окраин его вообще не прельщал, да и Ирина Васильевна за такое могла устроить домашний арест. Он посмотрел на меня, заметил мой оценивающий, жёсткий взгляд и понял, что одного меня в эту сомнительную компанию он точно не отпустит. Прошлый опыт с кабаками и гаражами научил его, что Саня без присмотра быстро находит приключения на свою задницу.
— Ладно. — вздохнул Серёжа, закрывая тетрадь по физике. — Погнали. Только если там начнётся какой-то зашквар или приедут менты — я сразу валю. И тебя, Саня, за шиворот утащу.
— Да не ссы ты, питерский, всё на мазях будет! — победно завопил Дима. — Короче, в восемь вечера жду вас у магаза «Ман», оттуда вместе двинем к Лёхе. Быть без опозданий!

В восемь вечера у круглосуточного магазина «Ман» было темно и люто холодно. Фонарь над входом моргал, выхватывая из темноты колючий декабрьский снег. Мы с Серёгой стояли у железных перил крыльца. Я поднял воротник своей тёмной куртки, поглубже натянул чёрную шапку и сплюнул на утоптанный снег — мой привычный образ «ровного пацана» вернулся как влитой. Серёжа рядом переминался с ноги на ногу в своей практичной парке, пряча нос в шарф.
— Ну и где этот вейпер хренов? — процедил я сквозь зубы. — Морозит тут нас.
— Сказал же, в восемь, — буркнул Серёга, выдыхая густой пар. — Если мы из-за его вписки подхватим ангину, я его сам в сугробе закопаю.
В этот момент тяжёлая пластиковая дверь «Ман» с грохотом распахнулась. Из тёплого, пахнущего дешёвым кофе тамбура вывалился Димка, а за ним — двое рослых, крепких парней. На вид им было уже лет по восемнадцать: один в надвинутой на глаза кепке и расстёгнутой кожанке, второй — пошире в плечах, в тяжёлых зимних ботинках. В руке у старшего знатно шуршал огромный чёрный пакет, из которого отчётливо доносился тяжёлый звон стеклянных бутылок. Гараж и дешёвая водка — классический набор для вписки.
— Опача, тащеры, вы уже тут! — Дима победно залыбился, пустив изо рта струю вишнёвого дыма. — Знакомьтесь, пацаны. Это Лёха, хозяин хаты, а это Макс, его кент с коммерческого. Короче, бабки мы скинули, пацаны по паспорту всё взяли, так что закупка на мазях.
Лёха, тот что с пакетом, смерил нас оценивающим взглядом. Его взгляд на секунду задержался на моей жёсткой, хмурой мине, а потом перевёл на заплывающий, но уже заживающий синяк Серёжи. Парни с района такую херню выкупали сразу — значит, пацаны не из робкого десятка, умеют за себя постоять.
— Здарова, малые— басом прохрипел Лёха, протягивая нам по очереди тяжёлую, жёсткую ладонь для крепкого рукопожатия. — Димон сказал, вы пацаны ровные, в кабаках со старшаками рубились. Уважуха. На хате вести себя аккуратно, посуду не бить, предки завтра вечером приедут. Погнали, а то синька замёрзнет.
— Здарова..— сухо ответил я, крепко пожав ему руку и продемонстрировав свои сбитые костяшки. — Всё ровно будет, не переживай. Хозяин — барин.
Макс, второй старшак, только молча кивнул, поудобнее перехватывая сигарету губами.
Мы двинулись всей толпой через промёрзшие, тёмные дворы Агафоновки. Лёха и Макс шли впереди, весело матерясь и обсуждая каких-то местных девчонок, Димка семенил рядом, пытаясь казаться таким же крутым и взрослым, а мы с Серёгой держались чуть позади. Чёрный пакет в руке Лёхи ритмично звёзд побрякивал в такт шагам, и этот звук в морозной тишине дворов звучал как предвестник чего-то неизбежного.
Я шёл, чувствуя, как внутри снова просыпается тот самый дворовый адреналин. Спокойная жизнь у бабушки на пару часов осталась позади. Впереди была чужая квартира, куча незнакомого народа, алкоголь и правила игры, которые я знал слишком хорошо. Серёжа незаметно толкнул меня плечом в бок.
— Саня. — тихо, в самый шарф шепнул он, косясь на старшаков. — Ты только не быкуй там сразу, ладно? Посмотрим, чё за контингент.
— Расслабься, питерский. — так же тихо, сквозь зубы ухмыльнулся я. — Всё под контролем. Чисто присмотримся.
Через десять минут мы подошли к серой, обшарпанной девятиэтажке на краю района. Лёха уверенно набрал код на домофоне, тяжёлая железная дверь пискнула, открывая нам путь внутрь, и мы всей тусовкой завалились в тёплый, пахнущий сыростью подъезд. Вписка начиналась.

Мы ввалились в Лёхину квартиру. Из большой комнаты уже на всю катушку валил басс — из дешёвых колонок разрывал колонки хит того времени, трек «Тает лёд» группы «Грибов». Повсюду пахло дымом, дешёвым парфюмом и алкоголем. В коридоре тусовалось человек десять: девчонки в модных толстовках "Trasher"красили губы коричневой помадой перед зеркалом, какие-то пацаны угарали на диване. Лёха сразу унёс чёрный пакет на кухню, а мы с Серёгой и Димкой остались стоять у вешалки, скидывая куртки.
Я остался в своей красной адидаске, застегнутой под горло. Мой хмурый взгляд и жёсткая осанка сразу давали понять местным, что со мной шутки плохи. Дима тут же умчался на кухню «наводить суету», а мы с Серёгой спокойно прошли в зал и сели на край свободного подоконника, просто осматривая контингент.
Минут через двадцать, когда Лёха уже разлил водку и пиво по пластиковым стаканам, к нам вальяжной походкой направился один из гостей Лёхи. Это был парень лет семнадцати по кличке Кабан — прыщавый, плотный, в растянутом спортивном костюме и с дешёвой золотой цепью на шее. Он уже знатно перебрал, его глаза были мутными, а в руке он держал наполовину пустой стакан с пивом.
Кабан остановился прямо перед нами, бесцеремонно разглядывая Серёгу, который тихо рассказывал мне про то, как в Питере устроены спальные районы.
— Слышь, ты, культурный. — Кабан мерзко ухмыльнулся, качнувшись из стороны в сторону, и ткнул пальцем Серёге в плечо. — Ты чё тут задвигаешь? Чё у тебя за выговор такой пидорский? «Поребрики», «кура», блять... Ты откуда такой правильный приехал, с луны, что ль? В нашем районе нормальные пацаны так не базарят. Ну-ка, повтори, чё ты там мямлил?
Серёжа мгновенно замолчал. Его лицо залила краска обиды и злости, он сжал кулаки, собираясь встать. Его интеллигентное воспитание снова дало сбой перед откровенным дворовым быдлом.

Но Кабан не успел сделать и шага. Я резко, со свистом соскочил с подоконника и вырос прямо перед его лицом. Мой взгляд был леденящим, а челюсти сжались так, что заходили желваки. Я вернулся к своему жёсткому образу на все сто процентов.
— Слышь, Кабан, рот свой закрой нахуй, пока я тебе его не зашил.— тихо, но с такой пугающей, стальной отчётливостью произнёс я, что музыка в комнате словно стала тише. Я сделал шаг вплотную к нему, продемонстрировав свои сбитые в недавних драках костяшки. — Это мой кент. И приехал он из Питера. И если у тебя, сука, извилины в башке высохли от дешёвого блейзера, то я тебе сейчас быстро растолкую, как надо с гостями района общаться. Ещё один звук в его сторону, или ещё раз свой палец к нему протянешь — я тебя прямо здесь в этот подоконник лицом впечатаю. Понял меня, ушлёпок?
Кабан от такой резкой и жёсткой предъявы аж протрезвел на секунду. Он ошарашенно посмотрел на меня, оценил мой хладнокровный, бешеный взгляд и попятился назад, едва не пролив пиво на линолеум. Пацаны вокруг притихли, Лёха с кухни тоже уставился на нас. Мой авторитет ровного парня с окраин сработал безотказно — Кабан понял, что я готов драться насмерть прямо здесь.
— Да ладно тебе, Саня, чё ты... я ж чисто поржать. — пробормотал Кабан, трусливо отводя глаза и уходя вглубь комнаты к другим пацанам.
Я медленно выдохнул и снова сел на подоконник. Серёжа посмотрел на меня, на его губах появилась слабая, благодарная улыбка.
— Спасибо, Саня. Но ты реально отморозок, когда этот свой режим включаешь.
— Я же говорил, питерский.— ухмыльнулся я, поправляя манжет олимпийки. — Всё под контролем. Нас тут никто не тронет.

Музыка в зале стала тише. Кто-то из девчонок выключил качающий трек и крикнул на всю квартиру, что пора играть в бутылочку. Толпа, уже знатно подогретая алкоголем от Лёхиной закупки, шумно поддержала идею. Все уселись в круг прямо на старый ковёр посреди комнаты. Мы с Серёгой тоже сели рядом — я по-прежнему сохранял свой хмурый вид ровного пацана, а Серёга уже окончательно расслабился.
В центр круга Лёха со смехом поставил пустую стеклянную бутылку из-под водки. Она закрутилась по линолеуму, бешено шурша, и остановилась горлышком на Лёхе, а затем на одной из девчонок. Пошли поцелуи, пьяный смех, пацаны улюлюкали, атмосфера была максимально расслабленной.

Затем пришла очередь Серёжи. Он неловко протянул руку и крутанул бутылку. Стекло сделало несколько быстрых оборотов и плавно остановилось, указав прямо на Алину — симпатичную девчонку из коммерческого колледжа, стройную, с длинными тёмными волосами, которая весь вечер кокетливо поглядывала на нашего «питерского интеллектуала».
— О-о-о! Питер, твой выход! — заржал Дима, пихая Серёгу в бок. — Давай, покажи ей культурную столицу!
Серёжа густо покраснел, но отказываться было не по-пацански. Они с Алиной одновременно придвинулись к центру круга. Друг неловко улыбнулся, аккуратно приобнял её за плечи и мягко, но вполне уверенно поцеловал в губы. Тусовка взорвалась криками и свистом, Лёха захлопал в ладоши, одобряя Серёгин скилл.
И в этот самый момент внутри меня словно взорвалась бомба.
Весь мир вокруг меня вдруг застыл, а звук чужого смеха превратился в глухой, давящий гул. Я смотрел, как губы Серёжи касаются губ этой девчонки, и чувствовал, как в груди разрастается дикая, удушающая, бешеная ярость. Это была не просто злость — это была чистая, концентрированная ревность, которая жгла лёгкие изнутри. Мне до безумия, до дрожи в кулаках захотелось подскочить, оттащить эту Алину от него и врезать каждому в этой комнате, кто сейчас улыбался.
Я замер, превратившись в ледяную статую. Сердце колотилось в горле. «Что со мной происходит? — лихорадочно закрутились мысли в моей голове, и меня прошиб холодный пот. — Какого хера я так бешусь? Это алкоголь. Точно, это просто водка в голову ударила, я перебрал, вот меня и кроет хернёй всякой...»

Но алкоголь был ни при чём. Вспышка этой бешеной ревности содрала с меня все защитные маски, обнажая страшную, запретную правду, которую я годами прятал даже от самого себя. Я вспомнил тот декабрьский день в парке, двух мужчин на лавочке и свою дикую, неадекватную агрессию.
Внутри меня началась настоящая, кровавая война. Ужас парализовал тело. На дворе стоял конец две тысячи шестнадцатого года. Окраины Саратова, Агафоновка, пацанские понятия, жёсткий авторитет. Если эти восемнадцатилетние лоси, если Кабан, Лёха или Макс сейчас заметят мой взгляд и хоть на секунду выкупят, что я «из этих» — моя жизнь закончится прямо здесь. Меня не просто опустят и изобьют до полусмерти — меня сотрут в порошок. От меня отвернётся бабушка, меня вышвырнут из школы, родаки Серёжи снова отвернутся от меня.
Я сидел в кругу, судорожно сжав кулаки под кофтой так, что ногти вонзились в кожу до крови. А Серёжа уже отстранился от девчонки, весело улыбаясь, и снова сел рядом со мной, как ни в чём не бывало, дружески пихнув меня плечом.
— Сань, ты чего завис? Твоя очередь крутить, — негромко сказал он.
Я медленно повернул к нему голову. На моём лице по-прежнему была маска «ровного пацана», но за ней скрывался смертельный, парализующий ужас человека, который только что заглянул в собственную бездну.

Я резко тряхнул головой, пытаясь выбить из неё этот бред. «Какая, нахер, ревность? Что за дичь мне в башку лезет? — лихорадочно забились мысли, пока по спине катился холодный пот. — Это всё водка. Точно, водка дешёвая, Лёха херню какую-то купил. Я просто пьяный придурок, перебрал, вот мозг и плавится. Брехня это всё. Надумал себе херни на ровном месте».
Внутренний голос, воспитанный суровыми  дворами, буквально орал на меня, приказывая немедленно доказать всем в этой комнате — а в первую очередь самому себе, — что я нормальный, адекватный пацан. Что вся эта минутная слабость — просто глупый алкогольный глюк.
— Давай, Саня, крути! — крикнул Лёха, выведя меня из ступора.

Я выдавил из себя самую дерзкую, наглую ухмылку, на какую только был способен. Решительно подался вперёд, мертвой хваткой вцепился в горлышко пустой бутылки и с бешеной, яростной силой крутанул её по линолеуму. Стекло закружилось со свистом, смазывая лица сидящих в круг подростков. Внутри меня всё сжалось: «Сейчас. Сейчас я докажу, что всё это чушь».
Бутылка плавно замедлила ход и остановилась, указав аккуратным горлышком на Марину — подругу Алины, невысокую блондинку в яркой толстовке, которая до этого шумно угарала над Димкиными шутками.
— О-о-о, Морозов, ну ты попал! — со смехом крикнул Кабан, явно зазывая толпу на зрелище.
Я не стал мяться или изображать смущение, как минуту назад Серёга. Ровные пацаны не ломаются как девчонки. Я резко придвинулся к центру ковра, грубовато притянул Марину за плечо к себе и картинно, со злостью впился в её губы. Я целовал её напоказ, жёстко, демонстративно, так, чтобы ни у кого в этой грёбаной квартире даже мысли не возникло во мне усомниться. Толпа вокруг предсказуемо взвыла, пацаны одобрительно загудели, захлопал в ладоши Дима.
Но внутри меня в эту секунду не шевельнулось вообще ничего. Абсолютная, ледяная пустота. Губы Марины пахли дешёвым яблочным блеском и алкоголем, но этот поцелуй ощущался как прикосновение к пластику. Никакого тепла, никакого адреналина. Только глухой стук собственного сердца в ушах.
Я отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и вальяжно откинулся назад, снова садясь рядом с Серёгой. На моём лице сияла привычная маска победителя, но внутри я буквально сгорал от противоречий. Мой отчаянный эксперимент сработал наполовину: я доказал толпе, что я «свой», но подавить странную, пугающую тревогу так и не получилось. Я изо всех сил цеплялся за мысль, что просто перебрал с алкоголем, наотрез отказываясь верить в то, что только что произошло в моей голове.
Серёга весело пихнул меня плечом в бок.
— Ну ты даёшь, Саня. Чисто хищник.
Я мельком глянул на его улыбающееся лицо с заживающим синяком, и внутри снова неприятно кольнуло. Я быстро отвёл взгляд в сторону Лёхи, стараясь даже не дышать в сторону друга. «Это просто водка, — упрямо повторил я про себя, как заклинание. — Завтра протрезвею, и вся эта брехня сама пройдёт».

Игра в бутылочку постепенно сошла на нет. Музыка снова загремела на полную мощность — кто-то врубил качающий трек, и народ начал расползаться по углам квартиры. Марина попыталась было задержаться рядом со мной, кокетливо поправляя волосы, но я проигнорировал её намёки с такой кислой миной, что она быстро переключилась на Диму.
Я сидел на диване, вытянув ноги и лениво потягивая колу с виски из пластикового стакана. Я изо всех сил заставлял себя расслабиться. Упрямо вбивал себе в голову мысль, что всё нормально, что я обычный пацан, а вся давешняя херня мне просто пригрезилась по пьяни.
Но тут на край дивана, прямо рядом с Серёжей, пересела та самая Алина.
— Слушай, питерский, — она закинула ногу на ногу и кокетливо улыбнулась, придвигаясь к нему почти вплотную. — А ты прикольный. Не такой, как наши местные тухляки. Расскажи ещё что-нибудь про свой Питер? Вы там все такие вежливые?
Серёжа сначала немного опешил, но потом улыбнулся своей мягкой, открытой улыбкой.
— Да ладно тебе, Алин, обычные мы там. Просто районы другие, просторнее, что ли...
Она засмеялась, картинно запрокинув голову, а затем как бы случайно положила свою ладонь Серёже на колено. Приблизилась к его уху, что-то шепча сквозь грохот басов, и легонько коснулась пальцами воротника его куртки. Серёга заметно смутился, но убирать её руку не стал — сидел, раскрасневшийся, явно польщённый таким вниманием симпатичной девчонки.
В этот момент в моей груди словно провернули раскалённый штык.
Новая волна ревности — ещё более дикая, слепая и яростная, чем в первый раз — накрыла меня с головой. К горлу подступил горький, удушающий ком. Кулак под диванной подушкой сжался с такой силой, что костяшки пальцев побелели и заныли от старых уличных ушибов. Мне хотелось сорваться с места, перевернуть этот чёртов журнальный стол, схватить Алину за руку и швырнуть её в другой конец комнаты. Ярость выжигала лёгкие.
«Да что со мной такое?! — панически заорал внутренний голос, пока я изо всех сил заставлял своё лицо оставаться неподвижным, как маска. — Игнорируй, сука. Просто игнорируй. Это алкоголь. Это водка смешалась с колой, вот меня и штырит. Мне просто кажется. Я просто перебрал, я пьяный придурок. Завтра утром всё пройдёт. Завтра высплюсь у бабушки, и этот бред кончится».
Я судорожно сделал большой глоток из стакана, чувствуя, как дешёвый напиток обжигает горло. Я упрямо отвернулся в противоположную сторону, уставившись на танцующих Лёху и Макса, заставляя себя не смотреть на Серёжу и Алину. Бороться с этой дикой, непонятной бурей внутри было невыносимо тяжело. Дворовая закалка твердила мне, что я ровный пацан и всё под контролем, но липкий, парализующий страх перед собственными мыслями уже потихоньку пробирался под кожу.
———————————————

Я открыл глаза от резкого, безжалостного солнечного света, который пробивался сквозь грязные шторы Лёхиной дачи. Голова раскалывалась так, будто по ней ударили кирпичом, а во рту пересохло. Я лежал на огромном продавленном диване в зале. Вокруг, прямо на полу и в креслах, вповалку спали пацаны — Макс храпел, уткнувшись лицом в подушку, Дима свернулся калачиком у телевизора, по-прежнему сжимая в руке свой дурацкий вейп.
В комнате стоял тяжёлый шлейф перегара и табачного дыма. Я сел, потирая виски. Алкоголь полностью выветрился, оставив после себя лишь дикую слабость и кристально чистую, трезвую голову.
«Всё нормально, — упрямо подумал я, натягивая носки. — Вчера была просто пьяная брехня. Водка по мозгам дала, вот и пригрезилось всякое. Сейчас найду Серёгу, и мы свалим отсюда».
Стараясь не шуметь, я поднялся и вышел из зала. В поисках друга я заглянул на кухню — там было пусто, на столе сиротливо высились пустые бутылки и пластиковые стаканы. Оставалась только маленькая спальня в конце коридора.
Я тихо подошёл к полуоткрытой двери и заглянул внутрь. На узкой кровати у окна, укутавшись в старое одеяло, спал Серёжа. А рядом с ним, положив голову ему на плечо и обняв его за пояс, спала Алина. Её тёмные волосы растрепались по подушке, а Серёга во сне спокойно и мягко прижимал её к себе. Они выглядели как самая обычная, счастливая пара подростков.
В эту секунду мир вокруг меня окончательно рухнул.
В груди не просто закололо — туда словно с размаху вогнали кусок ледяной арматуры. Меня прошиб холодный, липкий пот, а дыхание мгновенно перехватило. Это была не пьяная дичь. Это была не палёная водка Лёхи и не глупый ночной глюк перебравшего придурка. Я был абсолютно трезв. Голова соображала пугающе чётко, но эта бешеная, удушающая обида и дикая, слепая ревность рвали меня на части с ещё большей силой, чем вчера ночью.
Я стоял в полумраке коридора, тупо глядя на них через дверной проём, и внутри меня за секунду выросла глухая, непреодолимая стена парализующего ужаса. Осознание, от которого я так отчаянно бежал, накрыло меня с головой, и отрицать его больше было невозможно. Я не просто уважал нашу дружбу. И я не просто боялся его потерять. Я... я по-настоящему, смертельно боялся того, что мои чувства к нему выходят далеко за рамки пацанских кодексов.
В голове лихорадочно закрутились страшные мысли: «Что мне теперь делать? Как мне смотреть ему в глаза? Если пацаны с района, если Шрам или Лёха хоть на секунду поймут, почему я так на него смотрю — мне пиздец. Меня уничтожат». Моя собственная внутренняя гомофобия, впитанная с грязью подворотен, сейчас душила меня, крича, что я урод и пидор, не соответствующий нормам природы.

Я резко отшатнулся от двери, едва не задев косяк. Сердце колотилось в самые зубы. Хватая ртом холодный воздух, я бросился в прихожую, сорвал с вешалки свою куртку и, даже не застёгиваясь, выскочил на лестничную клетку. Я бежал вниз по лестнице, прочь от этой дачи, прочь от Серёжи и Алины, понимая, что отныне моя жизнь превратилась в самый страшный и опасный секрет, который мне придётся хранить в одиночку.