Глава 9. Новая жизнь.

Я выскочил из подъезда прямо в холодный, сырой октябрьский рассвет. Ветер безжалостно пробивал тонкую спортивную кофту, а спина после отцовского ремня горела так, словно меня жгли зажигалкой. Зубы выстукивали безумный ритм, пальцы на руках посинели от холода, но я упорно шёл вперёд. Мои грязные кроссовки хлюпали по лужам. Наплевать на хулиганов. Наплевать на спортиков и куратора. Наплевать на запреты Ирины Васильевны. Мне было больше некуда идти.
Я пересёк разбитый двор и подошёл к шестнадцатому дому. Магнитный ключ у меня отобрали вместе с курткой, поэтому я просто встал у двери, дожидаясь, пока кто-нибудь выйдет. Минут через десять из подъезда сонная женщина вывела собаку. Я проскользнул мимо неё в тёплый полумрак.
Поднимаясь на четвёртый этаж, я буквально цеплялся зубами за остатки самообладания. Шаг за шагом. Колени тряслись не то от холода, не то от пережитого ужаса. И вот она — сорок вторая квартира.
Я замер перед дверью, глубоко вдохнул и тихо, но настойчиво постучал кулаком в деревянную обшивку. Один раз. Второй.
Внутри послышались торопливые шаги. Скрежет замка, тяжёлый щелчок, и дверь распахнулась. На пороге стоял Серёжа. На нём были домашние штаны и футболка, волосы растрёпаны после сна, а над левым глазом красовался тот самый вчерашний фиолетовый бланш от удара Шрама.
Стоило ему увидеть меня, как его глаза округлились от шока. Я стоял перед ним без куртки, без рюкзака, в грязной кофте, бледный как мертвец, и меня крупно, непрерывно трясло.
— Саша... — выдохнул Серёжа, мгновенно всё понимая без лишних слов.
— Серёж... прости. — хрипло, едва ворочая онемевшим языком, прошептал я. — Я ушёл. Насовсем.
Не успел я сделать шаг, как из глубины коридора послышался строгий, уставший голос Ирины Васильевны:
— Серёжа, кто там в такую рань?
Мать Серёжи вышла в прихожую, на ходу завязывая пояс халата. Увидев меня на пороге своей чистой квартиры, она замерла, и её лицо мгновенно приняло холодное, враждебное выражение. Она уже открыла рот, собираясь устроить новый грандиозный скандал и выставить меня за дверь, но Серёжа резко развернулся к ней.
— Мама, молчи! — рявкнул он с такой силой и глухой яростью в голосе, что Ирина Васильевна аж отшатнулась назад, испуганно прижав руку к груди. Таким своего правильного сына она не видела никогда. — Только попробуй сказать хоть слово! Ему некуда идти! Он остаётся здесь!
Серёжа мёртвой хваткой вцепился в мой рукав и с силой втащил меня в тёплую прихожую, с грохотом захлопнув за моей спиной железную дверь.
Серёжа больше не смотрел на мать. Он крепко обхватил меня за плечи, чувствуя, как меня колотит от холода и пережитого ужаса, и молча повёл по коридору в свою комнату. Ирина Васильевна так и осталась стоять в прихожей с открытым ртом. Из спальни выскочил заспанный дядя Миша, но Серёга просто проигнорировал их обоих. Он завёл меня в комнату, резко захлопнул дверь и повернул ключ в замке. Из коридора послышался приглушённый, взволнованный шёпот родителей, но нам уже было плевать.
В комнате Серёжи пахло чистым бельём и старыми  книгами. Здесь было тепло и безопасно.
— Садись, Саша, живо. — Серёга подтолкнул меня к кровати.
Я тяжело рухнул на покрывало. Ноги не держали. Серёжа тут же достал из шкафа своё толстое тёплое одеяло, накинул мне на плечи и сел рядом, преданно заглядывая в моё бледное лицо.
И тут меня окончательно прорвало. Моя ледяная маска безразличия, которую я строил годами, разлетелась вдребезги. Стены этой чистой комнаты увидели то, чего не видел никто и никогда — моё полное, абсолютное крушение. Я закрыл лицо синими от холода ладонями, и горькие, удушающие слёзы хлынули из глаз. Я рыдал навзрыд, содрогаясь всем телом. Кожа на спине от каждого движения отзывалась невыносимой болью от отцовского ремня, но эта боль была ничем по сравнению с той чернотой, что выжигала меня изнутри.
— Серёж... я конченый.. Просто конченый.. — захлебываясь слезами, хрипло заговорил я, не поднимая головы. — Я во всём тебе соврал. Я вернулся к куратору в тот же вечер, когда твоя мать меня выставила. Хотел поднять бабок и свалить... А меня кинули. Меня тупо швырнули на деньги! Вчера в гаражах меня встретили трое мужиков с дубинками... Спортики. Они отобрали всё. Куртку, телефон, рюкзак с учебниками. Я пришёл домой в одной рубашке, грязный... А батя... батя избил меня ремнём. Жёстко избил, Серёж. А утром они с матерью снова устроили бойню, и я просто сбежал. С концами. У меня только паспорт и пятьсот рублей в кармане.
Я поднял на него глаза, полные дикого, животного отчаяния. В этот момент мне было плевать на гордость. Я был полностью сломлен.
— Я не знаю, что мне делать дальше... — прошептал я, и мой голос сорвался на глухой, мёртвый хрип. — Понимаешь? Вообще не знаю. У меня нет дома. Нет семьи. Нет будущего. Я пустой. Мне так паршиво... Я просто хочу исчезнуть из этого мира. Чтобы ничего этого больше не было. Чтобы не чувствовать эту грёбаную боль каждый день. Я просто хочу сдохнуть, Серый...
В комнате повисла звенящая, тяжёлая тишина. Серёжа смотрел на меня, и в его серых глазах отразился такой глубокий, искренний ужас от моих слов, какого я ещё никогда не видел.
Серёжа на секунду оцепенел от моих слов, а в его глазах промелькнул дикий, неописуемый страх. Моё признание напугало его сильнее, чем толпа Шрама или ментовские сирены. Он лихорадочно осмотрел меня, зарёванного, трясущегося, и его взгляд зацепился за то, как я неестественно горблюсь, пытаясь не шевелить плечами.
— Саш... Сними кофту. Быстро. — его голос стал неестественно тихим и хриплым.
Я покачал головой, ещё сильнее кутаясь в его одеяло, но Серёга не отступил. Он аккуратно, но настойчиво стянул с моих плеч шерстяную ткань, а затем осторожно приподнял край моей грязной спортивной кофты вместе со школьной рубашкой.
По комнате раздался его тихий, прерывистый выдох. На моей спине не было живого места. Тонкая кожа была иссечена багровыми, налившимися кровью полосами от тяжёлой бляхи отцовского ремня. Кое-где рубашка успела присохнуть к ранам, и ткань пропиталась бурыми пятнами.
Серёжа на секунду закрыл рот рукой, сдерживая подступившую тошноту. Его обеспеченное детство, где самым суровым наказанием был лишение компьютера на неделю, сейчас столкнулось с настоящим, первобытным домашним насилием. Лицо друга мгновенно налилось глухой, бешеной яростью. Он понял, что одних его подростковых сил, чтобы вытащить меня из этой ямы, уже не хватит. Тут нужны были взрослые.
Наплевав на запертую дверь и на то, что мы минуту назад полностью игнорировали родителей, Серёжа резко подскочил к двери, повернул ключ и распахнул её настежь.
— Папа! Папа, быстро иди сюда! — во весь голос закричал он на весь коридор. — Мама, несите аптечку! Живо!
В дверном проёме мгновенно выросла массивная фигура дяди Миши. Следом за ним, испуганно прижимая к груди халат, семенила Ирина Васильевна. Они оба были готовы к новому скандалу, но стоило им заглянуть в комнату, как слова застряли у них в горле.
Я сидел на кровати, сгорбившись, со спущенной до поясницы рубашкой. Моя иссечённая, окровавленная спина была у всех на виду. Я тупо смотрел в пол, глотая беззвучные слёзы и сгорая от дикого, удушающего стыда. Мне хотелось провалиться сквозь землю, чтобы они не видели моего унижения.
Дядя Миша изменился в лице за секунду. Его заспанные глаза сузились, а челюсти сжались так, что заходили желваки. Он молча сделал шаг в комнату, аккуратно присел передо мной на корточки и осторожно положил свою тяжёлую, мозолистую руку мне на колено.
— Господи... Сашенька... — тихо, со слезами в голосе ахнула Ирина Васильевна.
Вся её спесь, всё её питерское высокомерие и брезгливость к «притонному отребью» мгновенно испарились, сменившись чистым, ужасающим материнским состраданием. Она выронила из рук платок, бросилась к шкафу за перекисью и бинтами. В этот момент она увидела во мне не угрозу для своего сына, а замученного, покалеченного ребёнка, которого нужно было спасать.

Дядя Миша медленно поднялся с корточек. Он долго и тяжело смотрел на мою иссечённую ремнём спину, пока Ирина Васильевна дрожащими руками накладывала марлевые повязки, смоченные перекисью водорода. В комнате стояла жуткая, давящая тишина. Слышно было только, как шипит антисептик на моих ранах и как судорожно вздыхает Серёга, сидящий рядом на стуле.
Лицо отца Серёжи превратилось в каменную глыбу. Глаза сузились, а кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Он ничего не сказал мне. Не читал нотаций, не спрашивал, за что батя так со мной обошёлся.Парень, который сам всю жизнь честно вкалывал на заводах и складах, всё понял без лишних слов.
— Ира, обрабатывай парня. — глухо, почти беззвучно произнёс дядя Миша, натягивая свою тяжёлую складскую куртку. — Серёжа, сиди с ним. Из комнаты ни на шаг.
— Миш, ты куда? — испуганно обернулась Ирина Васильевна, застыв с бинтом в руках.
— Я быстро. Разберусь. — отрезал дядя Миша.
Он развернулся, вышел в прихожую и через секунду входная железная дверь сорок второй квартиры с грохотом захлопнулась. Он пошёл в мою хрущёвку. Пошёл к моему отцу, чтобы устроить тот самый жёсткий, окончательный мужской разбор полётов, от которого у меня внутри всё сжалось в тугой узел. Я знал своего отца — он был вспыльчивым и агрессивным. Но дядя Миша был крупнее, сильнее и, самое главное, им двигала чистая, справедливая злость за покалеченного пацана.
Я сидел на кровати, уткнувшись лбом в колени. Перекись нещадно жгла спину, но эта физическая боль помогала мне не сойти с ума от подступающей паники.
— Саш, всё будет нормально. — тихо прошептал Серёга, крепко сжав мою левую руку. — Отец у меня крепкий. Он твоему бате быстро мозги на место вправит. Больше тебя никто не тронет.
Ирина Васильевна аккуратно закрепила последний бинт, ласково погладила меня по растрёпанным волосам и тихо, со слезами на глазах, произнесла:
— Прости меня, Сашенька... За всё, что я тебе наговорила. Дура я старая. Сиди тут, отдыхай, сыночек. Вы теперь оба под нашей защитой.
Мы остались в комнате вдвоём с Серёгой. На часах было около восьми утра. За окном просыпался серый, затянутый тучами Саратов, а в соседней пятиэтажке прямо сейчас решалась моя дальнейшая судьба.

Минуты тянулись как резина. В комнате Серёжи капали настенные часы, и этот звук буквально бил мне по мозгам. Я сидел на кровати, укутанный в одеяло. Спину стянуло повязками, перекись уже не жгла, но внутри всё клокотало от дикого, парализующего страха. Я слишком хорошо знал своего отца. В ярости он становился невменяемым. А дядя Миша пошёл туда один, безоружный, прямо в логово к этому зверю.
Серёга лихорадочно мерил шагами комнату от окна к двери. Он постоянно кусал губы и то и дело поглядывал в сторону коридора, где на кухне тихо всхлипывала Ирина Васильевна.
— Саня, я не могу так больше сидеть.— Серёга резко остановился передо мной. В его глазах горел тот самый упрямый, шальной азарт, который я видел позавчера на ступенях торгового центра. — Отец ушёл уже минут тридцать назад. Там до твоей хрущёвки идти минут пять через двор. Что можно делать двадцать минут?! Вдруг твой батя за нож схватился или из заначки трубу какую достал?
— Мой может. — хрипло выдавил я, поднимаясь с кровати. Тело отозвалось ноющей болью, но страх за дядю Мишу, который пошёл заступаться за меня, начисто заглушил личные страдания. — Пошли. Надо глянуть. Если что — хоть полицию вызовем или на помощь позовём.
Серёжа молча кивнул. Мы бесшумно повернули ключ в замке. В коридоре было тихо, Ирина Васильевна сидела спиной к нам, отпаивая себя успокоительным. Мы на цыпочках скользнули к вешалке. Натягивать кофту на бинты было адски больно, но я даже не поморщился. Кое-как обувшись, мы приоткрыли входную дверь и тенью выскочили на лестничную клетку. утренний воздух резко ударил в лицо. Мы бежали через двор шестнадцатого дома, огибая грязные лужи. Туман ещё не успел рассеяться, и моя старая пятиэтажка выглядела в этой дымке зловеще и серо.
Мы ворвались в мой подъезд, тяжело дыша. На первом этаже стояла глухая тишина, но стоило нам подняться на третий, как сверху, с пятого этажа, донёсся страшный, глухой грохот. Звук был такой, будто ломали мебель или швыряли человека о стену. За этим последовал яростный, хриплый ор моего отца и тяжёлый, раскатистый бас дяди Миши.
— Ты кого пальцем тронул, урод?! — гремел голос отца Серёжи, перекрывая пьяный визг моей матери.
— Саня, бегом! — Серёга рванулся вверх по ступеням, перепрыгивая через две за раз.
Я летел следом за ним, наплевав на горящую от боли спину. Мы взлетели на пятый этаж. Дверь в мою квартиру была распахнута настежь — замок вылетел с мясом от мощного удара ноги. Мы замерли на пороге прихожей, и от увиденного у меня перехватило дыхание.
В прихожей хрущёвки стоял сплошной треск и грохот. Старая вешалка для одежды была вырвана с корнем и валялась посреди коридора, а под ней разлетались осколки зеркала.
Мой отец и дядя Миша сцепились в глухой, яростной матерной драке, круша всё на своём пути. Батя, озверевший от выпитого и от того, что в его конуру ворвался чужак, дрался с бешеной, дикой жестокостью. Он мёртвой хваткой вцепился в воротник куртки дяди Миши, пытаясь повалить его и ударить головой о бетонный косяк. Дядя Миша, тяжело хрипя, блокировал его удары и со всей силы вбивал кулаки бате в корпус, но узкий коридор хрущёвки не давал ему развернуться в полную силу. Мужики крушили остатки мебели, катаясь по полу вперемешку с грязной обувью и осколками.
Мать забилась в угол у туалета и истошно, ультразвуком визжала, закрывая голову руками.
— Ах ты сука складская! Я тебя похороню здесь! — орал отец, захлёбываясь собственной кровью из разбитого носа. Ему удалось перехватить инициативу: он сильно толкнул дядю Мишу спиной на железную батарею, и тот глухо охнул, на секунду потеряв ориентацию от резкой боли в позвоночнике. Батя тут же занёс тяжёлый кулак, собираясь добить лежачего мужика.
— Папа! — истошно закричал Серёга.
В этот момент весь страх перед собственным отцом, который парализовал меня с самого детства, просто испарился. Дядя Миша пришёл сюда ради меня. Он подставился под удар из-за моей иссечённой спины. И позволить этой пьяной твари покалечить отца моего единственного друга я не мог.
— Мразь..— взревел я, забыв про бинты и горящую кожу.
Мы с Серёгой одновременно, как по команде, рванулись вперёд. Серёга с разбегу прыгнул отцу на спину, мёртвой хваткой обхватив его шею сзади и лишая равновесия. Батя выругался, качнулся назад, а я, не теряя секунды, со всей дури влетел ему корпусом в бок. Мой кулак с размаху прилетел отцу прямо в челюсть — тот самый сочный, жёсткий удар, который мы отрабатывали против Шрама.
Навалившись вдвоём, мы с Серёгой сорвали батю с дяди Миши и с грохотом повалили его на пол коридора. Отец тяжело рухнул на спину, больно ударившись затылком о линолеум. Серёга тут же перехватил его брыкающиеся ноги, а я навалился сверху, прижав его руки к полу.
Дядя Миша, тяжело дыша и держась за спину, кое-как поднялся на ноги. Его лицо было в крови, куртка порвана, но взгляд оставался стальным. Он подошёл к тяжело хрипящему под нами бате, наступил тяжёлым рабочим ботинком прямо рядом с его головой и процедил сверху вниз леденящим, пугающим голосом:
— Ещё раз... слышишь ты, гнида... Ещё раз ты подойдёшь к Сашке или руку на него поднимешь — я тебя лично в Волге утоплю. Заявление в полицию на тебя уже пишется. Пацана ты больше не увидишь. Слезайте с него, парни.

Мы с Серёгой медленно поднялись, тяжело дыша. Отец остался лежать на полу, сплёвывая кровь и злобно, но уже испуганно зыря на дядю Мишу. Он понял, что его безраздельная власть над запуганным сыном закончилась прямо сейчас. В этой прихожей мы окончательно сломали его силу.

Отец так и остался лежать на полу, тяжело и хрипло дыша через разбитый нос. В его глазах больше не было той слепой, безумной ярости — только трусливая, пьяная злоба человека, который впервые получил по-настоящему жёсткий сдачи. Он понял, что теперь за моей спиной стоят люди, готовые грызть за меня глотку.
— Саня, быстро в комнату. Забирай паспорт, деньги, шмотки — всё, что нужно. Мы уходим. — дядя Миша вытер рукавом кровь с рассечённой губы и кивнул мне в сторону двери.
Я развернулся, но не успел сделать и двух шагов по коридору, как из своего угла у туалета с диким, истошным воем выскочила мать.
Она была абсолютно бледной, растрёпанной, а из разбитой отцом губы всё ещё сочилась кровь. Ужас перед тем, что произошло, и осознание того, что её единственный сын сейчас навсегда переступит этот порог, на секунду полностью протрезвили её голову. Она бросилась ко мне, упав на колени прямо в грязную прихожую, посреди осколков разбитого зеркала.
— Сашенька! Сыночек, родной мой, не уходи! — закричала она, мёртвой хваткой вцепившись в мокрые штанины моих джинсов. Её худые, мелко дрожащие пальцы судорожно сжимали ткань. — Не бросай меня! Пожалуйста! С кем я здесь останусь?! Он же убьёт меня, Саш! Прости меня, дуру грешную, прости, ради бога!
Слёзы ручьями текли по её лицу, размывая грязь и застарелую тушь. Она картинно, с надрывом билась головой о мои колени, умоляя о пощаде. Это была страшная, уродливая и до боли знакомая сцена. Столько раз в детстве я видел её такой — кающейся, плачущей, обещающей, что «это был последний раз». Раньше я бы сдался. Моё детское сердце разорвалось бы от жалости, я бы обнял её и остался гнить в этой хрущёвке дальше.
Но сейчас я смотрел на неё сверху вниз абсолютно пустым, леденящим взглядом. Внутри меня не шевельнулось ни одной живой струны. Абсолютный ноль. Та маленькая трещина тепла, которая появилась в кафе с Серёгой, никак не относилась к этим людям. Слёзы матери больше не имели надо мной власти. Они опоздали. На целый год.
— Отпусти, мам. — тихо и поразительно спокойно сказал я. Мой голос не дрожал. — Ты сама сделала выбор. Ещё тогда, в пивнухе, когда отвернулась от меня.
— Саш... я же мать твоя! Я тебя рожала! — завыла она ещё громче, пытаясь поцеловать мои грязные кроссовки.
Серёжа, видя, как мне тяжело, подошёл ближе и аккуратно, но твёрдо взял её за запястья, разжимая её мёртвую хватку на моих ногах.
— Уберите руки, женщина.— жёстко, с чистым  презрением отрезал Серёга, оттаскивая её в сторону. — Вы ему больше не мать. Вы своё право быть матерью в стакане утопили.
Я прошёл в свою комнату, не оборачиваясь на её истошные крики. Накинул на плечи старую куртку, которая осталась в шкафу, и вышел обратно в прихожую. Мать продолжала рыдать на полу, отец угрюмо молчал в углу.
Дядя Миша крепко обнял меня и Серёгу за плечи и уверенно повёл к выходу. Мы вышли на лестничную клетку. Дверь моей прошлой, искалеченной жизни со скрипом приоткрылась, а затем дядя Миша с силой захлопнул её снаружи. Истошный плач матери оборвался, оставшись за толстой деревянной обшивкой.
Мы спускались по ступеням втроём. На улице вовсю разгоралось холодное, но чистое октябрьское утро. Я шёл рядом с Серёгой, чувствуя, как сквозь боль в иссечённой спине пробивается невероятное, пьянящее чувство свободы. Мой личный ад в этой хрущёвке был официально и навсегда закончен.