Глава 6. Побег.

Год спустя
Серёжа перевёлся из соседней школы в мою школу, теперь мы стали не только друзьями, но и одноклассниками.
Октябрь 2016 года ворвался в Саратов с теми же хлёсткими ледяными дождями, но для нас этот год изменил абсолютно всё. Мы незаметно перешагнули в восьмой класс, и те тринадцатилетние подростки, которыми мы были прошлой осенью, остались лишь в смутных воспоминаниях.
За этот год мы стали не просто лучшими друзьями — мы стали братьями. Серёжа тогда сдержал слово: он вкалывал на складе вместе с отцом, пока они не закрыли ту злосчастную кражу, а я больше ни разу не заглядывал на скрытые форумы. Мы выстояли.
Время и суровые реалии района Агафоновки наложили на нас свой отпечаток, изменив даже внешне.
Серёжа заметно вытянулся, раздался в плечах и растерял свою былую питерскую утончённость, благодаря мне. Его некогда белоснежная куртка-ветровка сменилась практичной тёмной паркой, а в походке появилась уверенная, жёсткая приземлённость, свойственная местным пацанам, но всё таки, я всё равно видел в нём того аккуратного, прилежного мальчишку. Я научил его говорить на языке наших дворов, когда это было нужно. Он стал сильнее, но не растерял своей правильной, стержневой доброты.
Я тоже изменился. Моя глухая, ледяная маска безразличия, которой я отгораживался от пьяных скандалов родителей, рядом с Серёжей постепенно растаяла. На смену волчьему, загнанному взгляду пришло спокойное, осознанное хладнокровие. Я больше не бегал от Шрама — мы с Серёжей теперь ходили вместе, и местная шпана предпочитала просто не связываться с двумя сплочёнными парнями. Дома у меня по-прежнему царил полумрак, но теперь это были лишь декорации, которые я терпел. Моя настоящая жизнь происходила в сорок второй квартире шестнадцатого дома.
В тот октябрьский вечер мы сидели на подоконнике между четвёртым и пятым этажами в Серёжином подъезде. Пахло старой побелкой и сыростью. Серёжа крутил в руках школьный дневник, что-то весело рассказывая про новую учительницу по физике, а я смотрел на затянутое тучами небо за мутным стеклом.
— Саня, ты меня вообще слышишь? — Серёжа толкнул меня плечом, улыбаясь. — Физичка сказала, что если мы ещё раз сдадим одну лабораторную на двоих с одинаковыми грамматическими ошибками, она нас к директору поведёт.
Я тихо рассмеялся, и этот смех больше не отзывался болью в разбитой губе. Она давно зажила, оставив лишь крошечный, едва заметный шрам.
— Слышу. — ответил я, поворачиваясь к нему. — Пусть ведёт. Нам после всего, что было в седьмом классе, уже никакой директор не страшен. Слушай, Серёж... Спасибо, что ты тогда, год назад, оказался в том дворе.
Серёжа на секунду замолчал, его улыбка стала мягче. Он убрал дневник в рюкзак и крепко пожал мне плечо.
— Ладно тебе прошлое поминать, Санька. Мы же договорились: мы вдвоём против этого города. Впереди восьмой класс, потом девятый. Нам ещё копить и копить, чтобы отсюда вырваться. Так что выше нос, прорвёмся.
Я посмотрел на его уверенное лицо и понял, что больше ничего не боюсь.
Наш тихий разговор на подоконнике прервал резкий, металлический хлопок внизу. Тяжёлая дверь подъезда с грохотом закрылась, и на лестнице раздался быстрый, цокающий стук каблуков. Мы с Серёжей инстинктивно притихли. Через полминуты на пролёт поднялась его мать, Ирина Васильевна.
В руках она держала тяжёлые пакеты с продуктами. Увидев нас, сидящих на оплёванном подоконнике, она резко остановилась. Её уставшее после работы лицо мгновенно перекосило от раздражения. Она перевела взгляд с Серёжи, у которого на коленях лежал потрёпанный дневник, на меня.
— Опять вы здесь трётесь? — её голос, резкий и пронзительный, эхом взлетел по лестничной клетке. — Сергей, марш домой! Живо!
Серёжа вздрогнул и медленно слез с подоконника, пытаясь заступиться:
— Мам, да мы просто разговаривали...
— Я знаю ваши разговоры! — оборвала она его, проходя мимо нас и демонстративно задевая меня плечом. Она поставила пакеты у дверей сорок второй квартиры, развернулась и уставилась на меня холодным, пренебрежительным взглядом. — А ты, Александр, шёл бы к себе домой. Чего ты к моему сыну привязался как банный лист?
Внутри меня привычно всё сжалось, но я заставил себя держать лицо. За этот год я научился блокировать чужую агрессию.
— Ирина Васильевна, мы ничего плохого не делали. — тихо, но твёрдо сказал я.
— Не делали они! — всплеснула она руками, её голос сорвался на крик. — Ты на себя посмотри! Из какой ты семьи? Весь район знает, что у тебя родители из притонов не вылезают! Отец — алкоголик, мать — подзаборная пьяница! Чему ты моего сына научить можешь? Он из приличной питерской семьи, у него будущее должно быть! А из-за тебя он в восьмом классе вместо уроков на каком-то грязном складе коробки таскает, приходит домой чёрный от усталости! Ты на него плохо влияешь, Александр! Ты тянешь его за собой на дно, в свою грязную жизнь!
— Мама, перестань! — крикнул Серёжа, его лицо налилось пунцовой краской от стыда и злости. — Саня тут вообще ни при чём! Я сам пошёл на склад, чтобы отцу помочь!
— Замолчи! — рявкнула она на сына, а затем снова ткнула в мою сторону ухоженным пальцем. — Я запрещаю тебе с ним общаться. Слышишь меня, Саша? Не смей больше подходить к моему сыну. Из-за тебя он скатится в такую же яму, в которой ты сам сидишь. Уходи отсюда. Видеть тебя здесь больше не хочу!
Каждое её слово било наотмашь, как вчерашний кулак амбала. Она не знала, что именно Серёжа год назад спас меня от хулиганов. Она видела во мне только грязного подростка из неблагополучной хрущёвки, который ломает жизнь её «правильному» сыночке.
Я молча поднялся с подоконника, поправил лямку рюкзака и пошёл вниз по ступеням, стараясь не смотреть на Серёжу.
Как только за мной захлопнулась тяжёлая подъездная дверь, в квартире Серёжи вспыхнул настоящий пожар. Из коридора на улицу через открытую форточку доносились глухие, яростные крики друга. Он впервые в жизни так сильно орал на мать, защищая меня и срывая голос от несправедливости. Его вежливость и желание никогда не ссориться с матерью сгорело дотла.
Я шёл к своей хрущёвке, втянув голову в плечи, а в кармане куртки внезапно ожил телефон. Экран моргнул синим значком уведомления в «ВКонтакте»
«Саня, это край» — строчки от Серёжи дышали бешеной паникой. — «Она ничего не понимает. Наговорила кучу мерзостей про тебя и твою семью. Я не останусь здесь ни минуты. Хватай куртку, рюкзак и беги из дома прямо сейчас. Встречаемся у той самой заброшенной водонапорной башни у железной дороги. Бегом!»
Внутри меня всё перевернулось. В прошлом году у этой башни Серёжа вытащил меня из бездны, а сегодня помощь нужна была ему самому. Я взлетел на свой этаж, бесшумно открыл дверь. Дома, как назло, было шумно: отец и мать снова грязно ругались на кухне, швыряя на пол ложки. На меня никто даже не обернулся.
Я заскочил в свою комнату, мёртвой хваткой вцепился в рюкзак, закинул туда паспорт, тёплую кофту и все свои немногочисленные сбережения. Быстро застегнул молнию. Назад пути не было. Я вышел в коридор, громко хлопнул входной дверью, отрезая себя от родителей, и бросился вниз по ступеням.
Через некоторое время я уже тяжело дышал у основания серой, полуразрушенной башни. Осенний туман окутывал ржавые рельсы. Из темноты, разбрызгивая лужи грязными кроссовками, выбежал Серёжа. Его тёмная парка была расстёгнута, волосы растрепались, а в глазах стояли злые, горькие слёзы. На плечах висел наспех набитый школьный рюкзак.
— Я ушёл, Сань. — тяжело дыша, прохрипел он, останавливаясь прямо передо мной и утирая лицо рукавом. — Навсегда ушёл. Пусть думает, что хочет. Мы уедем отсюда. Вместе. Прямо сейчас.
Мы забрались внутрь башни через пролом в кирпичной стене. Ледяной ветер свистел сквозь дыры в крыше, но здесь, среди старых досок и бетонных обломков, было хоть немного защищённо от сырого тумана. Мы постелили на бетон наши рюкзаки, накинули на плечи тёплые кофты и сели вплотную друг к другу, чтобы согреться.
Ярость Серёжи постепенно угасала, уступая место сильной усталости. Он долго смотрел в темноту, обняв колени руками, а потом негромко заговорил. Его голос звучал тихо и немного надломленно.
— Саш... Знаешь, мама ведь права в одном. Я сильно изменился за этот год. Стал грубее, начал со старшаками на их языке общаться, на складе этом пропадаю. И если честно, мне самому не очень нравится быть таким «плохим парнем». Я ведь вырос на питерских книжках, в музеи ходил, на пятёрки учился. Мне это чуждо.
Он повернул голову и посмотрел на меня своими честными серыми глазами.
— Но я так хотел подражать тебе. Ты для меня — пример невероятной стойкости. Ты выдерживаешь такой ад дома и остаёшься сильным. Я просто хотел быть с тобой наравне. Хотел, чтобы ты видел во мне не маменькиного сынка, а равного друга, на которого можно опереться. Я безумно уважаю нашу дружбу, Саш. Ты единственный, ради кого я готов наплевать на все правила.
Внутри меня всё сжалось от непривычного тепла. Я посмотрел на него, на этого мальчика, который за год оброс бронёй ради меня, и крепко сжал его плечо.
— Дебил ты, Серёга. — мягко сказал я. — Мне не нужен был плохой парень. Мне нужен был просто ты. И ты доказал всё ещё тогда, на рассвете у забора. Ты уже сильнее многих здесь.
Атмосфера в башне заметно разрядилась. Тяжёлый груз обиды и паники, который гнал нас сюда через лужи, наконец-то спал. Мы немного успокоились, и я понял, что нужно срочно спасать друга от тоскливых мыслей. Пора было возвращать того самого весёлого Серёжу.
— Так, ладно, интеллектуальный питерский сударь. — ухмыльнулся я, толкнув его локтем. — Раз уж ты у нас теперь официальный беглец от правосудия, давай придумывать, как мы будем выживать. Начнём с главного: как ты планируешь сдавать физику без учебников? Напишешь на стене башни формулы углём и будешь вызывать дух Ньютона?
Серёжа фыркнул, прикрыв рот рукой.
— А что? — продолжал я, входя в азарт. — Представь лицо нашей физички, когда мы принесём ей лабораторную работу на куске ржавой трубы от водонапорной башни! Скажем, что это наш новый проект по изучению деградации металлов под воздействием саратовской сырости. Она нам сразу автоматом пятёрки поставит, лишь бы мы эту трубу из класса унесли!
Друг не выдержал и тихо рассмеялся. Его смех эхом разнёсся по старой кирпичной башне. Я начал вспоминать наши самые нелепые школьные моменты, пародировать строгого директора и Димку, который вечно засыпал на уроках литературы прямо на своей сумке. Мы сидели в кромешной темноте, дрожа от октябрьского холода, и негромко хохотали над всякой ерундой.

На рассвете туман стал ещё плотнее, окрасив промзону в безжизненный белый цвет. Мы с Серёжей спали чутко, прижавшись друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла. Нас разбудил не лучик солнца, а резкий, пронзительный звук автомобильного клаксона, который раздался прямо у подножия башни. Затем послышался тяжёлый скрежет тормозов по битому кирпичу и хлопок массивной двери машины.
Мы мгновенно вскочили на ноги, отряхивая одежду от кирпичной пыли. Сердце заколотилось в привычном ритме тревоги. Я осторожно выглянул в пролом стены.
Внизу, около старых ржавых рельсов, стояла потрёпанная отцовская машина Серёжи. Около капота, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам, стоял его отец — дядя Миша. Его тёмная куртка со склада была расстёгнута, лицо выглядело серым и невероятно уставшим, словно он не спал всю ночь. Он лихорадочно осматривал кусты, а затем его взгляд зацепился за пролом в кирпичной кладке башни.
— Серёжа! Саня! Я знаю, что вы там! — громко крикнул он, и его голос сорвался от волнения. — А ну спускайтесь сюда! Живо!
Серёжа побледнел, посмотрел на меня, а затем крепко сжал лямки своего рюкзака. На его лице снова появилось то самое упрямое, жёсткое выражение.
— Я не вернусь к матери, Саш. — тихо, но твёрдо прошептал он. — Не после того, что она наговорила.
— Пойдём. — спокойно ответил я, поправляя свою куртку. — Твой отец — нормальный мужик. Он вкалывал с нами на складе. Давай просто выслушаем его. Бежать мы всегда успеем.
Мы аккуратно спустились по полуразрушенным ступеням башни и вышли на сырой воздух. Дядя Миша, увидев нас, сделал несколько быстрых шагов навстречу. Я инстинктивно приготовился к крикам или удару — привычка из моей собственной семьи никуда не делась. Но вместо этого отец Серёжи просто резко прижал сына к себе, крепко обняв его за плечи, а затем протянул руку и схватил меня за локоть, притягивая к ним.
— Дураки вы. — глухо и хрипло произнёс он, утыкаясь подбородком в макушку сына. — Каких же вы глупостей могли наделать... Я всю ночь по району мотался, все притоны проверил, думал, Сашка тебя к своим потащил. А вы тут, у башни...
Он отстранился и внимательно посмотрел на нас двоих. На его лице не было злости Ирины Васильевны — только глубокая, взрослая скорбь и забота.
— Мать дома места себе не находит, плачет. — тихо сказал дядя Миша, глядя Серёже в глаза. — Она дура у нас, Серёж. Питер свой забыть не может, долги эти... На Сашку сорвалась, потому что боится за тебя, глупая. Но я с ней уже поговорил. Жёстко поговорил. Больше она Саню ни одним словом не заденет, я обещаю. Поехали домой, парни. Хватит бегать. Нам ещё восьмой класс заканчивать надо.
Серёжа посмотрел на отца, затем на меня. Наша безумная ночь побега подходила к концу, возвращая нас в реальность.
Я медленно сделал шаг назад, аккуратно высвобождая свой локоть из крепкой руки дяди Миши. Моё лицо снова превратилось в ту самую спокойную, непроницаемую маску, которой я научился владеть в совершенстве.
— Вы езжайте, дядя Миша. Серёж, иди в машину.— тихо, но очень твёрдо сказал я, глядя им обоим прямо в глаза. — Тебе нужно вернуться. Это твоя семья. Вы переехали вместе, вы вместе справляетесь с долгами. Твоя мама любит тебя и боится потерять. А я... я пройдусь пешком до школы. Мне нужно побыть одному и подумать.
Серёжа резко обернулся ко мне, в его глазах вспыхнул протест.
— Саш, ты чего? Отец же сказал, что всё нормально! Поехали с нами, позавтракаешь у нас, переоденешься!
— Нет, Серёж. — я грустно, но искренне улыбнулся ему, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему взрослым. — Так будет правильно. Твоей маме сейчас нужно обнять тебя, а не видеть на пороге парня, из-за которого её сын ушёл в ночь. Езжайте. Помиритесь без меня. А встретимся уже за партой, на физике. Лабораторную-то нам всё равно сдавать.
Дядя Миша внимательно посмотрел на меня. В его суровом, уставшем взгляде промелькнуло глубокое уважение. Он понял, что я делаю это не из-за обиды, а ради Серёжи. Он молча кивнул мне, крепко положил руку на плечо сына и повёл его к старой машине.
Серёжа ещё раз оглянулся на пороге автомобиля, помахал мне рукой и сел на переднее сиденье. Двигатель глухо затарахтел, колёса зашуршали по битому кирпичу промзоны, и машина медленно скрылась в белом октябрьском тумане.
Я остался один у подножия серой водонапорной башни. Вокруг расстилалась знакомая, разбитая железная дорога. Холодный утренний воздух обжигал лёгкие, но мне больше не было страшно. Наша безумная ночь побега закончилась, и мы не уехали из этого несчастного Саратова.
Я поправил лямки тяжёлого рюкзака, развернулся и быстрым шагом направился в сторону школы мимо просыпающихся пятиэтажек.