Глава 17. Железнодорожник.

В начале июня наступил день, которого я так холодно и расчётливо ждал. Бабушка суетилась с самого утра, собирая небольшую сумку со шмотками для поездки к сестре в деревню. Она то и дело подходила ко мне, гладила по голове и наказывала вовремя кушать, а я сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел на её добрые натруженные руки с удушающей, но уже безмолвной тоской. Я пообещал ей, что всё будет хорошо.
Как только входная дверь со скрипом закрылась, и её шаги затихли на лестнице, в квартире воцарилась звенящая, мёртвая тишина. Назад пути не было.
Я прошёл в свою комнату, сел за письменный стол и достал чистый тетрадный листок. Рука была пугающе твёрдой. Моя дворовая броня окончательно превратилась в ледяной панцирь, заглушая любые остатки страха перед тем, что я собирался сделать.
«Бабуль, прости меня. Ты лучшая, и ты ни в чём не виновата. Просто у меня внутри всё выгорело, и я больше не могу терпеть эту боль. Я ушёл. Пожалуйста, не вини себя», — быстро вывел я на бумаге. Аккуратно сложил записку и оставил её на самом видном месте — на обеденном столе, прямо под хрустальной сахарницей.
Ближе к вечеру, когда июньские сумерки начали медленно окрашивать саратовские пятиэтажки в густой фиолетовый цвет, я натянул свою чёрную олимпийку, забрал паспорт, хотя не знаю зачем он мне, и вышел на улицу. Воздух был тёплым, пахло пылью и цветущей сиренью, но для меня этот мир уже перестал существовать.
Я пешком шёл через весь район, мимо просыпающихся дворов Агафоновки, направляясь к той самой заброшенной промзоне за Политехом. Туда, где ржавые рельсы уходили в глухую темноту, и где по ночам на бешеной скорости перегоняли тяжёлые товарные поезда.
Около одиннадцати ночи я сидел у основания серой водонапорной башни, прямо на сырой земле у самой железнодорожной полосы. Вдали уже слышался далёкий, нарастающий гул приближающегося товарняка. Земля под ногами едва заметно вибрировала. Я достал телефон — это было последнее, что связывало меня с этой жизнью. Пальцы быстро зашли в диалог с Серёжей.Мои чувства к Серёже, страх перед позором района больше не имели значения перед лицом этой надвигающейся чёрной махины. Напоследок я хотел быть честным.
«Серёж.», — строчки ложились на экран одна за другой. — «Прости меня за всё. За Алину, за ложь, за весь тот игнор, который я устроил тебе весной. Я соврал тебе тогда. Я просто уродливый человек. Я честно желаю тебе самого лучшего и всегда буду желать, ты для меня останешься самым близким человеком в моей жизни. Спасибо тебе за всё, абсолютно за всё. Я всё испортил, и теперь уйду из мира как ёбаный трус. Та железнодорожная дорога рядом с башней, помнишь, мы там в 7 классе лежали когда из дома сбежали...В честь памяти о нас, я закончу там.».
Я нажал кнопку «Отправить». Экран телефона моргнул зелёным значком, и сообщение улетело в темноту, а из-за поворота путей, ослепляя меня мощным лучом прожектора и оглушительно ревя сиреной, уже вылетал тяжёлый многотонный состав.

Зеленая стрелочка мессенджера моргнула на экране, и сообщение улетело в сеть. В ту же секунду из-за поворота путей вырвался слепящий луч мощного прожектора, разрезая июньскую темноту промзоны. Многотонный товарный состав ревел, земля под ногами ходила ходуном, а металлическое эхо сирены оглушало, не оставляя места мыслям. Я зажмурился, приготовившись сделать последний шаг.
В это время в сорок второй квартире Серёжа сидел за столом в своей комнате. Экран его телефона, лежащего на раскрытой тетради, внезапно вспыхнул. Прочитав первые строчки, он побелел. С каждым словом моего признания его дыхание перехватывало, а когда он дошел до фразы «Я уйду из мира», его привычнаВ интеллигентность и та обида сгорели дотла. Остался только дикий, первобытный страх потерять меня.
Серёжа сорвался с места так, что перевернулся стул. Он вылетел в прихожую, на ходу хватая ключи от старой отцовской машины с тумбочки, дядя Миша после зимних разборок часто оставлял их там. Наплевав на крики перепуганной Ирины Васильевны, Серёжа выскочил в подъезд.
Старый двигатель затарахтел на пределе возможностей. Серёга гнал машину по разбитым дорогам Агафоновки так, как не ездил ни один местный лихач. У него никогда не было прав, что логично для его 14-ти лет. Но папа часто давал ему поводить машину. Колеса свистели на поворотах, он выжимал из мотора всё, зная, где находится та самая заброшенная водонапорная башня. Мы были там в седьмом классе, мы были там в восьмом. Он знал этот маршрут наизусть.
Машина с диким скрежетом тормозов влетела на битый кирпич промзоны, поднимая тучи пыли. Серёжа вылетел из салона, даже не закрыв дверь.
Массивный локомотив уже проносился мимо башни, обдавая всё вокруг вихрем горячего воздуха и тяжелым железным гулом. Я стоял у самой кромки путей, завороженный этим металлическим потоком. Секунда. Всего одна секунда отделяла меня от пустоты.
— Саша-а-а-а! — истошный, сорванный крик Серёжи перекрыл даже рев товарняка.
Я не успел обернуться. Мощный, тяжелый удар корпуса сбил меня с ног. Серёжа влетел в меня на полной скорости, мертвой хваткой вцепившись в мою черную олимпийку, и мы вместе покатились по сырой траве и гравию, прочь от грохочущих железных колес. Состав с оглушительным стуком продолжал нестись мимо, а мы лежали в кустах у основания башни, тяжело и хрипло дыша.
Серёжа сидел надо мной, его лицо было бледным, волосы растрепались, а из глаз текли крупные, злые слезы. Он тяжело дышал, его руки, сжимающие воротник моей олимпийки, мелко дрожали.
— Ты дебил?! Ты конченый, Мородов?! — заорал он мне прямо в лицо, срывая голос. — Ты что творишь, сука?! Из-за девчонки?! Из-за пацанов?! Или за этого гребаного района?!
Я лежал на земле, тупо глядя на него, и весь мой ледяной панцирь окончательно разлетелся на куски. Горячие слёзы обожгли щеки. Страшный секрет был раскрыт, поезд уехал, но Серёжа был здесь. Он приехал за мной.
Серёжа резко замолчал, вглядываясь в мои зарёванные глаза, а затем его хватка на моей олимпийке ослабла. Он медленно, судорожно выдохнул, опустил голову и со всей силы, до боли в ребрах, прижал меня к себе, заходясь в глухом, прерывистом плаче.
— Дурак ты, Саня... — хрипло прошептал он мне в плечо, утыкаясь носом в воротник. — Какой же ты дурак. Мне плевать на Алину. Мне плевать на Шрама и на то. Ты испугался самого себя? А я всю весну с ума сходил, не понимая, почему мой единственный, самый близкий человек от меня закрылся. Я без тебя в этом городе никто, понимаешь? Мы вдвоем против всех. Прости, что оттолкнул. Эви, пожалуйста.
Я медленно поднял дрожащие руки и впервые за весь этот долгий, мучительный год крепко, изо всех оставшихся сил обнял его в ответ.

Я долго смотрел на Серёжу через пелену нахлынувших слёз. Гул уходящего товарного поезда постепенно затихал в темноте, сменяясь оглушительным стрёкотом сверчков в июньской траве. Его растрёпанные , кудрявые волосы, этот крошечный белый шрам у брови, заработанный из-за меня, его карие, полные отчаянного страха за мою жизнь глаза — всё это было прямо здесь, на расстоянии нескольких сантиметров.
Вся моя прошлая жизнь, все грязные законы подворотен, понятия окраин и удушающий внутренний страх, который мучил меня всё это время, в секунду показались такой ничтожной, далёкой хернёй. Мне стало абсолютно плевать на Шрама, на Диму, на то, что скажут пацаны, если увидят нас в этой промзоне. Серёга приехал за мной. Он выдернул меня с рельсов.
Я резко, отчаянно подался вперёд, перехватывая руками воротник его парки, и поцеловал его прямо в губы.
Этот поцелуй был диким, сбивчивым, пахнущим нашими общими слезами, солью и сырым ночным ветром. В него я вложил всю ту невыносимую, выжигающую лёгкие ревность, которую давил в себе на вписке, всю ту удушающую тоску, от которой задыхался в пустой комнате у бабушки, и всю свою сумасшедшую, запретную любовь, в которой так смертельно боялся признаться даже самому себе. Мои пальцы судорожно сжимали плотную ткань его кофты, словно я всё ещё пытался удержаться на краю бездны.
Серёжа на первую долю секунды замер от неожиданности, его дыхание перехватило. Я почувствовал, как его тело под моими руками напряглось, и внутри меня на миг вспыхнул парализующий ужас: «Сейчас оттолкнёт. Сейчас врежет в челюсть и уйдёт».
Но он не оттолкнул.
Серёжа судорожно выдохнул прямо мне в губы, и его дрожащие ладони поднялись, крепко, до боли в пальцах обхватив моё лицо. Он ответил на поцелуй с такой же отчаянной, накопленной за долгие месяцы молчания силой. Он прижал меня к себе, стирая между нами последние стены, последнюю ложь и весь тот ледяной игнор, которым я мучил нас обоих весной.
Когда мы наконец отстранились друг от друга, ловя ртом тёплый ночной воздух, наши лбы соприкоснулись. Мы сидели в густой траве у основания заброшенной башни, тяжело и часто дыша. Серёжа не убирал ладони от моих горячих щёк, бережно стирая большим пальцем следы слёз. На его разбитых губах появилась слабая, но невероятно тёплая, живая улыбка.
— Ну ты и придурок, Саня... — тихо, сорванным шёпотом произнёс он, глядя мне прямо в глаза своим уцелевшим правым глазом. — Накрутил себе чертей в голове. Столько месяцев потеряли из-за твоих дурацких «пацанских» страхов. Я же сказал тебе: мы вдвоём против всех. И теперь это уже точно.
Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри меня впервые за четырнадцать лет воцарился абсолютный, звенящий покой. Мне больше не нужно было врать, не нужно было прятаться за маску «ровного пацана» и умышленно делать ему больно. Мой самый страшный и опасный секрет больше не был моим одиночным приговором — Серёга разделил его со мной прямо здесь, у железной дороги. Наша новая, абсолютно честная и настоящая история официально началась под звёздным небом Саратова.

Мы быстро поднялись с сырой травы. Рёбра после зимних побоев Макса ещё немного поднывали, но адреналин начисто блокировал любую физическую боль. Нас вела одна общая, паническая мысль — успеть в бабушкину квартиру до того, как случится непоправимое. Если кто-то найдёт ту записку под сахарницей, всю нашу обретённую свободу мгновенно сомнёт государственная машина опеки и полиции.
Серёжа на ходу захлопнул водительскую дверь старой отцовской машины. Я прыгнул на переднее сиденье. Мотор глухо, надрывно взвыл, колёса со свистом прокрутились по битому кирпичу промзоны, и мы на бешеной скорости вылетели на пустые ночные улицы Агафоновки.
В салоне пахло старыми чехлами, бензином и пылью. Серёга уверенно крутил руль, вглядываясь в пустую дорогу, озарённую жёлтым светом фар. В полумраке его профиль казался пугающе взрослым и сосредоточенным. Я сидел рядом, не сводя с него глаз, и внутри меня всё ещё бушевало то самое невероятное, пьянящее чувство после нашего поцелуя. Ловушка подворотен и пацанских понятий осталась позади, за окном мелькали серые хрущёвки, но они больше не имели надо мной силы.
— Успеем, Санечка, не дёргайся. — негромко сказал Серёжа, мельком глянув на меня и крепко сжав мою ладонь своей свободной рукой. Его пальцы были тёплыми и надёжными.
Через пять минут машина с тихим скрежетом тормозов замерла у бабушкиного подъезда. Мы пулей выскочили из салона, взлетели по ступеням на второй этаж. Руки ходили ходуном, когда я лихорадочно поворачивал ключ в замке.
В квартире стояла всё та же звенящая, сонная тишина, пахло лавандой и мятным чаем. На кухонном столе, в тусклом свете уличного фонаря, белел тот самый сложенный вчетверо тетрадный листок под хрустальной сахарницей. Мой приговор.
Я подлетел к столу, выхватил записку, скомкал её в кулаке и с диким, судорожным облегчением порвал на мелкие клочки, швырнув их в мусорное ведро. Всё. Прошлое было официально стёрто. Саня Морозов выжил.
Серёжа тихо закрыл входную дверь на защёлку и прошёл на кухню. Он снял свою тёмную парку, оставшись в простой футболке, сел на табуретку у окна и устало опёрся спиной о стену. Его лицо в полумраке выглядело разбитым, под глазами залегли тени, но взгляд был абсолютно чистым и спокойным.
Я подошёл ближе, сел на корточки прямо перед ним, положив руки ему на колени. Серёжа мягко улыбнулся, обхватил моё лицо своими мягкими ладонями и слегка притянул к себе, утыкаясь лбом в мой лоб.
— Ну вот и всё, тащер. — прошептал он, и его тёплое дыхание коснулось моих губ. — Записку уничтожили. Опека пусть судится, Шрам пусть ищет кого хочет. Мы дома. В полной безопасности.
Мы провели остаток этой безумной июньской ночи в моей маленькой комнате, лежащих вплотную друг к другу под одним тёплым одеялом. Мы не спали до самого рассвета — просто тихо разговаривали обо всём, что скрывали весь этот долгий, мучительный год, изредка прерываясь на короткие, робкие, но невероятно нежные поцелуи. Внутренний страх и паника окончательно растаяли. Наступало первое утро настоящего лета, и я впервые в жизни засыпал с улыбкой, точно зная, что впереди нас ждёт девятый класс, ОГЭ и наш общий, честный побег из этого города — побег, который мы обязательно совершим вместе.

Летнее солнце только-только поднялось над окном пятиэтажки, когда мы открыли глаза. Комната была залита мягким, золотистым утренним светом, а в открытое окно залетал прохладный воздух, пахнущий свежей травой и утренней росой.
Серёжа лежал рядом, подперев голову рукой, и тихо улыбался, глядя на меня своими невероятно красивыми и родными карими глазами. Прошлые кошмары, палёная водка у Лёхи, лельсы и прощальные записки остались где-то далеко, в серой темноте. Впервые за четырнадцать лет я проснулся с абсолютно чистой, лёгкой головой. Внутри не было ни капли страха.
— Ну что, пацанчик, проснулся? — тихо, с мягким питерским выговором протянул Серёжа, легонько щелкнув меня по носу. — Погода на улице — просто космос. Хватит в кровати киснуть, погнали гулять? Я тут на днях, пока тебя караулил, за Политехом, повыше к Лысой горе, крутое место нашёл. Там поляна огромная, никого нет. Красиво вроде.
Мы быстро перекусили бабушкиными блинчиками, которые она оставила в холодильнике, и выскочили на улицу. Июнь вовсю заявлял о своих правах — солнце приятно пригревало плечи сквозь мою красную адидаску. Мы шли пешком, весело переговариваясь, и Серёга больше не прятал свои пальцы, изредка незаметно касаясь моей ладони, пока мы пробирались через тихие дворы.
Через полчаса мы поднялись на холм, и перед нами открылся невероятный вид. Это была огромная, скрытая от чужих глаз поляна, утопающая в сочной зелёной траве и усыпанная дикими полевыми цветами — белыми ромашками, синими колокольчиками и яркими жёлтыми одуванчиками. На много километров вокруг не было ни единой живой души. Только бескрайнее синее небо и мы вдвоём.
Мы с разбегу ворвались в эту траву, как маленькие дети. Серёжа со смехом повалился прямо на спину, раскинув руки в стороны, а рюкзак отлетел куда-то в сторону. Я присел рядом, сорвал один крупный, идеально белый цветок ромашки и покрутил его в пальцах. Полная, абсолютная свобода кружила голову лучше любого алкоголя.
Я перевёл взгляд на Серёжу. В его волосах запутались травинки, на щеках горел румянец, а взгляд был таким чистым и счастливым, каким я его не видел с самого нашего знакомства. Вся моя былая дворовая спесь и скованность окончательно растаяли.
— Серёж... — негромко позвал я, наклоняясь к нему чуть ближе и аккуратно закладывая цветок ему за ухо. Мой голос звучал искренне и мягко. — Знаешь... эти цветы на поляне... они такие же прекрасные, как и ты.
Серёжа на секунду замер, его улыбка стала шире, а уши забавно покраснели. Он резко выкинул руку вперёд, схватил меня за воротник и с весёлым криком потянул на себя, заставляя рухнуть прямо рядом с ним в густую, пахнущую мёдом траву.
И мы начали просто дурачиться. Мы катались по этой поляне, щекотали друг друга, смеялись во весь голос так, что эхо разносилось по холмам, и собирали нелепые букеты, бросаясь ими друг в друга. Это было наше первое настоящее, взрывное лето. Мы целовались прямо среди этих цветов, наплевав на весь мир, на школу и на суровые правила Агафоновки. В этот тёплый июньский день на всей планете существовали только мы двое, счастливые, свободные и влюблённые четырнадцатилетние пацаны, которые наконец-то отвоевали своё право быть вместе.