Глава 5. Вытащил из дерьма.

Будильник беззвучно завибрировал под подушкой в 4:45 утра. Я мгновенно открыл глаза. В квартире стояла мёртвая, ледяная тишина. Родители после вчерашнего угара спали без задних ног, из большой комнаты доносился лишь тяжёлый храп отца.
Стараясь не издать ни звука, я натянул тёмную куртку, в потайном кармане которой глухо зашуршали десять маленьких свёртков в зелёной изоленте. Сердце колотилось в самом горле, когда я бесшумно повернул ключ в замке и выскочил на тёмную лестничную клетку.
На улице стояла кромешная октябрьская темень, окутанная густым, сырым туманом. Город ещё спал. Фонари горели через один, отбрасывая зловещие длинные тени на разбитый асфальт. Это было моё время.
Первые три адреса я сделал на одном дыхании в соседних дворах: один пакетик засунул под отлив подоконника заброшенного бойлера, второй примагнитил к тыльной стороне железного почтового ящика в открытом подъезде, третий прикопал под гнилым пнём у детской площадки. Руки дрожали, когда я делал быстрые фотографии со вспышкой и на ходу копировал координаты в телефон. Азарт смешивался с диким, животным страхом, но мысль о лёгких деньгах вела меня вперёд.
Четвёртый, пятый, шестой... К семи утра у меня оставался последний, десятый свёрток. Я решил скинуть его в тихом дворе пятиэтажки прямо за моим домом. Место казалось идеальным — старый железный забор, густо заросший кустами сирени.
Я подошёл к кустам, воровато огляделся по сторонам — улица была абсолютно пуста. Я быстро присел, засунул зелёный сверток под трубу забора и достал телефон, чтобы сделать финальный снимок. Щёлкнул затвор камеры, экран на секунду ярко вспыхнул в предрассветных сумерках.
— А ну-ка стой! Ты что там делаешь, паразитыш?! — раздался прямо над ухом резкий, пронзительный старушечий голос.
От неожиданности я подпрыгнул на месте, едва не выронив мобильник. Из темноты подъезда, опираясь на палку, стремительно выходила баба Зина — местная гроза двора, бдительная пенсионерка, которая, судя по всему, вышла в такую рань покормить бездомных кошек. Её маленькие, зоркие глаза из-под платка уставились прямо на меня с глубочайшим подозрением.
— Морозов? Сашка, ты, что ль?! — она сделала шаг вперёд, угрожающе подняв палку. — Ты чего тут под кустами на корточках в такую рань трёшься? И со своим телефоном мигаешь! Наркоманы проклятые весь двор перерыли, теперь и ты туда же?! А ну показывай, чего прятал, а не то я сейчас участковому позвоню, он твоего папашу быстро на место поставит!
Внутри меня всё рухнуло. Моё каменное хладнокровие, которое я так долго воспитывал, мгновенно испарилось, уступив место парализующему ужасу. Если она сейчас подойдёт и найдёт этот свёрток, или если действительно вызовет полицию — моя жизнь закончится прямо здесь, на этом грязном газоне.
— Баб Зин, да вы чего, какие наркоманы? — я попытался выдавить из себя подобие спокойной улыбки, хотя внутри всё сжалось от ужаса. — Я просто...
— Саша?! Ты че тут делаешь в такую рань? — звонкий, удивлённый голос Серёжи разрезал утреннюю тишину двора как гром среди ясного неба.
Из-за угла пятиэтажки показался мой питерский друг. На нём был школьный рюкзак, а в руках он держал пакет с мусором — видимо, родители отправили выкинуть перед учёбой. Он бодро зашагал к нам, недоуменно переводя взгляд с меня, стоящего на коленях у забора, на разъярённую пенсионерку с поднятой палкой.
Баба Зина резко развернулась к новому свидетелю, тяжело дыша от возмущения:
— О! Ещё один явился! Вы посмотрите на них, банда малолетняя! Носятся тут со своими телефонами на рассвете, под кустами шарят! Новую заразу в наш двор тащите?!
Серёжа на секунду завис, глядя на мою мертвенно-бледную маску лица, а затем его глаза округлились. В его умной, интеллигентной голове мгновенно выстроилась цепочка: вчерашний разговор про «лёгкие деньги», мой внезапный отказ от склада, телефон в руке, и я, застывший у забора на рассвете. Он всё понял. За долю секунды на его лице отразился целый спектр эмоций — от шока и глубокого разочарования до дикого страха за меня.
Но Серёжа не был бы настоящим другом, если бы сдал меня. Пересилив собственное питерское воспитание, он сделал глубокий вдох, натянул самую вежливую, очаровательную улыбку и шагнул прямо между мной и бабой Зиной.
— Здравствуйте! Извините, пожалуйста, — мягко и громко заговорил он, картинно всплеснув руками. — Бабуль, вы всё неправильно поняли! Я Серёжа, из шестнадцатого дома, мы только переехали. А Саша — мой друг, он мне помочь решил. Я вчера вечером, когда мусор выносил, мамино золотое кольцо случайно в бак смахнул, а оно, видимо, мимо пролетело или собака оттащила! Мы вот с фонариком от телефона ходим, ищем по всей округе, пока дворники не прибрались. Мама же меня убьёт, если узнает! Саня, ну что, нашёл в кустах блестящее что-нибудь?
Баба Зина подозрительно прищурилась, медленно опуская палку. Культурный, вежливый выговор Серёжи и его чистый, приличный вид подействовали на неё как успокоительное. Местные наркоманы так интеллигентно «извините, пожалуйста» не говорили.
— Кольцо, говоришь?.. — недоверчиво проворчала она, оглядывая Серёжу с ног до головы. — Ишь, растеряхи... Ладно, ищите своё кольцо. Но если я хоть один шприц тут найду или разрытую землю — лично участковому Козлову фамилии ваши назову! Поняли меня?
— Конечно-конечно, спасибо вам за бдительность! — закивал Серёжа, аккуратно подталкивая старушку в сторону её подъезда.
Как только тяжёлая железная дверь за бабой Зиной захлопнулась, Серёжа резко развернулся ко мне. Вся его вежливость мгновенно испарилась. Лицо парня перекосило от злости и подступающих слёз обиды. Он подошёл вплотную, схватил меня за грудки куртки и с силой встряхнул, прошипев мне прямо в лицо:
— Ты что творишь, ублюдок?! Ты мне соврал! Ты всё-таки ввязался в это дерьмо?!
Я обмяк в его руках, чувствуя, как последние силы и вся моя напускная броня безразличия утекают сквозь пальцы. Мои колени подкосились. Серёжа разжал пальцы, и я тяжело опустился прямо на ледяную сырую землю, закрыв лицо руками.
Холодный рассветный туман окутывал двор, а я сидел посреди этой серости и чувствовал, как меня начинает крупно трясти. Слёзы, которые я поклялся больше никогда не проливать, снова обжигали глаза.
— Да, Серёж... да.— глухо, сквозь судорожный всхлип выдавил я, не поднимая головы. — Я ввязался. Я соврал тебе.
Серёжа стоял надо мной, тяжело дыша, его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Он молчал, давая мне выговориться.
— Мне пришлось, понимаешь? Ты не знаешь, какого это! — я поднял на него глаза, полные отчаяния и боли. — Вчера утром... после того, как ты ушёл, дома был ад. Мать притащилась, они с отцом крушили кухню. Я понял, что если останусь здесь ещё хоть на полгода, я либо сам в петлю полезу, либо отца пришибу. Склад — это копейки, Серёж! Мне нужны были деньги на залог куратору. Две тысячи рублей. И я... я украл их. Украл у собственной матери, пока она спала пьяная в отключке. Последние деньги, которые отец оставил на еду.
Я сглотнул горький ком и указал дрожащим пальцем на трубу забора, под которой белел кончик зелёной изоленты.
— Утром они устроили обыск. Мать орала, думала на отца, отец орал на неё. А я стоял и врал им в лицо, зная, что эти деньги лежат под моим матрасом. Я переступил через всё, Серёж. Я стал вором и наркокурьером за одни сутки. Девять штук я уже раскидал по району на рассвете. Это — последняя. Умоляю тебя... не сдавай меня. Не рассказывай никому. Если меня примут, мне конец. Моя жизнь и так на дне, но оттуда я уже никогда не выберусь.
Серёжа слушал мой сбивчивый, полный боли монолог, и выражение ярости на его лице постепенно сменялось глубоким, искренним ужасом и жалостью. Он посмотрел на меня, потом на злосчастный зелёный свёрток под трубой. Его приличное питерское воспитание сейчас боролось с суровой, грязной реальностью саратовского двора, в которую я его насильно втянул.
Он медленно подошёл, наклонился и сам вытащил пакетик из-под трубы. Взвесил его на ладони, словно решая судьбу нашей дружбы и моей свободы.
Серёжа крепко сжал зелёный свёрток в кулаке, огляделся по сторонам и решительно засунул его в карман своей светлой куртки. Затем он наклонился, схватил меня за локоть и с силой поднял с земли.
— Поднимайся, Саня. Хватит слёзы разводить как баба. — его голос больше не дрожал. Он звучал твёрдо, взросло и требовательно. — Слушай меня сюда. Мы сейчас забираем эту дрянь и идём её уничтожать. В унитаз спустим. Куратору твоему напишешь, что тебя накрыли, скинешь фотку пустого места под трубой, заблокируешь намертво и удалишь это приложение. Плевать на залог.
Я попытался возразить, но он резко перебил меня.
— Две тысячи, которые ты украл, мы вернём. Слышишь? Вернём сегодня же. Я пойду на склад один, отработаю за двоих. Отец поможет, аванс попрошу. За пару дней закроем этот долг, подкинешь матери обратно в кошелёк, пока они окончательно не переубивали друг друга. Но в криминал я тебе уйти не дам. Если ты в ПДН попадёшь, Саня, твой ад просто переместится за домашний арест, и будешь сидеть со своими горе-родителями пока окончательно не свихнёшься с ума.
Он смотрел на меня так уверенно и упрямо, что я впервые за эти безумные сутки почувствовал, как парализующий страх отступает. Этот интеллигентный мальчик, которого я считал слишком мягким для наших улиц, прямо сейчас вытаскивал меня из петли, в которую я сам полез с головой. Он предлагал мне не просто спасение, он предлагал реальный, честный выход.
— Ладно. — тихо сказал я, вытирая лицо рукавом куртки. — Ладно, Серый. Твоя правда. Давай удалим эту хуйню.
Мы быстрым шагом направились к его шестнадцатому дому. На душе всё ещё было паршиво от осознания того, сколько глупостей я успел натворить на рассвете, но теперь рядом со мной шёл человек, ради которого стоило попытаться остаться человеком. Моя одинокая, холодная война против всего мира закончилась. Начиналась наша общая история.