Глава 12.Ариведерчи, Алина.

Я бежал по заснеженным улицам, не замечая встречного ветра, который колол лицо ледяными иголками. Внутри всё горело. Добежав до бабушкиного дома, я ворвался в подъезд, взлетел на второй этаж и лихорадочно повернул ключ в замке.
Бабушка ещё спала. На цыпочках я проскользнул в свою маленькую комнату, плотно закрыл дверь и рухнул на кровать прямо в куртке. Я залез под одеяло с головой, сжался в плотный комок и уставился в темноту. Меня трясло. Тревога и парализующий страх перед самим собой накатывали удушающими волнами. «Как я вообще до этого докатился? — думал я, кусая губы до крови. — Я же адекватный пацан с Агафоновки. Я вырос в хрущёвке, дрался со старшаками, прессовал Кабана... Я не могу быть одним из этих. Это позор. Это конец всему». Моя собственная дворовая гомофобия рвала меня на части, заставляя ненавидеть себя за каждую мысль о Серёге.

Часа через три в дверь квартиры позвонили. Громко, настойчиво.
Я замер, затаив дыхание. Послышались шаркающие шаги бабушки, скрип открывающейся двери и её удивлённый голос: «Ой, Серёженька, здравствуй. А Сашка дома, спит ещё, бледный пришёл...»
— Нина Петровна, я быстро, мне только поговорить. — донёсся из коридора знакомый, звонкий питерский выговор, от которого у меня сердце ухнуло куда-то в пятки.
Дверь в мою комнату тихо скрипнула и открылась. Серёжа зашёл, тихо прикрыв её за собой. На нём была его тёмная парка, на щеках ещё горел уличный румянец, а фиолетовый бланш над глазом делал его доброе лицо суровым. Он подошёл к кровати, бесцеремонно стянул с моей головы одеяло и уставился на меня своими честными, серыми глазами. В них не было злости — только искреннее, глубокое непонимание и тревога.
— Саня, что случилось? — негромко, но твёрдо спросил он, присаживаясь на край кровати. — Мы просыпаемся, Лёха пошёл чайник ставить, а тебя нет. Куртки нет. Дима сказал, ты ушёл на рассвете, даже не попрощался ни с кем. Алина расстроилась, думала, из-за неё... Ты почему сбежал-то, тащер? Ты после той игры будто сам не свой был...

Я судорожно сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает горький, удушающий ком. Я лежал перед ним, съёжившись, и изо всех сил пытался вернуть на лицо свою привычную, хладнокровную маску ровного пацана. Смотреть ему в глаза сейчас было физически больно. Каждое его слово, каждое упоминание Алины жгло меня изнутри новой, трезвой волной невыносимой ревности, которую мне приходилось давить в себе из последних сил.

— Да нормально всё, Серёж. — глухо выдавил я, утыкаясь лицом в подушку, лишь бы он не видел моих шальных глаз. — Просто голова раскалывалась, тошнило. Захотел домой, к бабушке. Смысл там тереться был?
— Саня, ну я же вижу, что ни хрена не нормально.— Серёжа вздохнул, его голос стал мягче, в нём послышалась та самая забота, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
Он придвинулся ближе. Я почувствовал, как матрас прогнулся под его весом. И тут Серёга сделал то, от чего меня буквально прошиб электрический разряд — он протянул руку и крепко, по-дружески положил мне ладонь на плечо, слегка сжав его.
— Тебя же трясёт всего, тащер. Шрам опять где-то вылез? Или дома у твоих обострение? Ты не молчи, мы же договорились — вместе против всех. С Алиной этой... да пофиг на неё, если тебя это напрягло. Ты мне скажи, в чём дело?

Этот простой, тёплый жест — его ладонь на моём плече — в секунду сжёг все мои предохранители. В месте, где его пальцы касались моей кофты, кожа начала гореть. Внутри с новой, страшной силой вспыхнула та самая трезвая, удушающая ревность, смешанная с диким, паническим страхом. Мне безумно хотелось скинуть его руку, отползти к стене и одновременно — сжать его в объятиях так, чтобы рёбра затрещали.
Этот внутренний раскол напугал меня до чертиков. Дворовые понятия в моей башке взвыла сиреной: «Ты чё творишь, урод?! Он твой братан! Тебе пиздец, если он поймёт! Оттолкни его, сука, оттолкни!»
Я резко, дёргано повернулся на бок, с силой сбрасывая его ладонь со своего плеча. Моё лицо превратилось в злую, оскаленную маску. Глаза бешено блестели.
— Убери руку!— рявкнул я, и мой голос прозвучал неестественно громко и грубо в тишине комнаты.
Серёжа от неожиданности даже отпрянул назад, его рука так и осталась висеть в воздухе. На его лице отразилось полное, глухое ошеломление.
— Саш... ты чего? — растерянно протянул он.
— Ничего блять! — я сел на кровати, тяжело и часто дыша, сжав кулаки до белых костяшек. Я умышленно включал всю свою агрессию чтобы выстроить между нами хоть какую-то стену и скрыть свой парализующий ужас. — Достал ты меня, Серёга. Со своей заботой, со своими расспросами. Я тебе сказал: голова болела, ушёл. Всё! Какого хера ты ко мне лезешь под одеяло? Иди к своей Алине, с ней сопли жуй! А меня оставь в покое! Свали из моей комнаты вообще! Слышишь? Уходи нахрен!
Я указал дрожащим пальцем на дверь. Серёжа медленно поднялся с края кровати. Его растерянность постепенно сменилась глубокой, искренней обидой. Его карие глаза потемнели. Он практически второй год вытаскивал меня из дерьма, рисковал ради меня своей шкурой, а я сейчас просто смешивал его с говном на ровном месте.
— Понятно. — сухо и тихо произнёс Серёжа. Он поправил рюкзак на плече, развернулся и твёрдым шагом пошёл к выходу. — Извини, что помешал твоему пацанскому авторитету, Морозов. Больше не полезу.
Дверь моей комнаты тихо закрылась. Через минуту в прихожей хлопнула входная дверь квартиры. Я остался один. Я рухнул обратно на подушку, накрыл лицо руками и беззвучно закричал от бессилия и удушающего стыда. Я оттолкнул единственного человека, который меня уважал, просто потому, что до смерти боялся самого себя.

Дверь комнаты снова тихо скрипнула. Я даже не шевельнулся, думая, что Серёга вернулся, и уже приготовился выкрикнуть новую порцию защитной злости. Но вместо этого послышались лёгкие, шаркающие шаги, и на край кровати мягко опустилась бабушка.
От неё пахло домашним теплом и лавандовым мылом. Она осторожно потянула одеяло вниз, освобождая моё лицо. Я не успел спрятаться — глаза были красными, а по щекам всё ещё катились горячие, горькие слёзы стыда и бессилия. Бабушка ласково провела своей тёплой, сморщенной ладонью по моим растрёпанным волосам.
— Сашенька... — тихо, с глубокой грустью в голосе позвала она. — Маленький мой, ну что же ты так с Серёжей? Он ведь к тебе со всей душой. Переживал, что ты ушёл. А ты его так грубо выставил...
Я отвернулся к стене, судорожно сглотнув горький ком в горле.
— Бабуль, ты не понимаешь... — хрипло выдавил я, натягивая одеяло до подбородка. — Я просто... устал. Сил нет. Всё бесит.
Бабушка тяжело вздохнула и крепче сжала моё плечо. Её мудрые, добрые глаза смотрели на меня с таким пониманием, от которого внутри всё сжималось. Она пережила долгую жизнь и слишком хорошо видела, что моя напускная броня сейчас трещит по швам.
— Всё я понимаю, Саш.— тихо сказала она, продолжая гладить меня по голове. — Я ведь вижу, что дело тут совсем не в мамином и папином ремонте, про который ты мне врал. И опека эта, и суды... Вы с Серёжей через такой ад вместе прошли. Он для тебя не просто одноклассник. Он тебя из темноты вытащил. И ты сейчас на него кричишь не потому, что он плохой. А потому, что у тебя внутри что-то сильно болит, а сказать ты боишься. Ты боишься быть слабым перед ним, Сашенька?

Я замер, уткнувшись носом в подушку. Каждое её слово попадало точно в цель. Бабушка не знала всей страшной, запретной правды о моих чувствах, но она видела главное — мой парализующий страх. Я до смерти боялся разрушить эту хрупкую, обретённую безопасность. Боялся, что если Серёга или пацаны с района узнают, какая дичь творится в моей голове, от меня откажутся вообще все.
— Боюсь, бабуль... — едва слышно прошептал я, и новые слёзы обожгли глаза. — Безумно боюсь. Если я всё испорчу, я вообще один останусь. На самом дне.
— Глупенький ты мой. — бабушка нежно наклонилась и поцеловала меня в макушку. — Настоящая дружба и любовь — они крепче любого страха. Серёжа не из тех, кто бросает. Ты успокойся, выспись. А в понедельник в школе подойди к нему. Без этой своей дворовой злости, просто как Саня. Он поймёт. Обязательно поймёт.
Она поднялась, тихо прикрыла за собой дверь и ушла на кухню. А я остался лежать в тишине комнаты, глядя на падающий за окном снег. Слова бабушки немного приглушили тупую боль в груди.
———————————————
В понедельник утром я так и не смог пересилить парализующий страх внутри себя. Мысль о том, что придётся зайти в класс, встретиться взглядом с Серёжей и выдавить из себя какие-то слова, вызывала удушающую панику. Я просто остался в кровати, свернувшись калачиком, и наврал бабушке, что у меня дико прихватило живот. Она засуетилась, принесла мне тёплый чай с ромашкой, ласково погладила по голове и разрешила остаться дома.
Как только дверь в её комнату закрылась, я лихорадочно достал телефон. Моя трезвая, выжигающая лёгкие ревность никуда не делась за выходные. Она трансформировалась в глухую, болезненную одержимость.
Пальцы быстро застучали по экрану. Я зашёл в приложение «ВКонтакте», вбил в поиск имя Лёхи и перешёл на его страницу. В списке его друзей я без труда отыскал Алину — ту самую симпатичную девчонку из коммерческого колледжа, которая на вписке бесцеремонно положила руку на колено Серёже. На аватарке она мило улыбалась, кутаясь в пушистый зимний шарф.
Сердце колотилось в самые зубы, когда я открыл её профиль. Я начал лихорадочно листать её стену вниз, просматривая каждую деталь. Искал любые, даже самые мелкие и скрытые намёки на моего лучшего друга.
Сначала шли обычные подростковые посты того времени — цитаты из пабликов про любовь, треки Макса Коржа и новые фотографии с подругами. Но стоило мне дойти до записей за вчерашний день, как внутри у меня всё похолодело, а пальцы буквально примёрзли к экрану.
В воскресенье вечером Алина выложила на стену новую подборку треков с короткой подписью: «Этот трек теперь ассоциируется только с культурной столицей... 🏛️✨». А чуть ниже, в комментариях под её новой фотографией, Марина оставила подмигивающий смайлик и написала: «Ну что, питерский мальчик оставил свой след в твоём сердце? 😉», на что Алина ответила скромным, но красноречивым лайком.
Каждое это слово било меня наотмашь, как кулак Коли в пивнухе. Новая, бешеная волна удушающей ревности накрыла меня с такой силой, что мне стало трудно дышать. Я швырнул телефон на подушку и зажмурился, судорожно сжав кулаки. Мой мозг, воспитанный суровыми правилами окраин, снова взорвался от противоречий. Я злился на Алину, злился на Серёжу, но сильнее всего я ненавидел себя. Отрицать очевидное больше было невозможно: этот бред не прошёл вместе с алкоголем. Мой страшный, позорный секрет пустил корни слишком глубоко.

Около двух часов дня, когда уроки в школе уже должны были закончиться, мой телефон на подушке завибрировал. Экран моргнул уведомлением из соцсети. Это был Дима.
«Санек, ты где пропал?» — строчки от одноклассника так и дышали его привычной суетой. — «Тамара сегодня на перекличке твоё имя назвала, а в ответ тишина. Думали, ты после вписки до сих пор втыкаешь. Живот прихватило? Короче, ты прогулял, а тут в классе полный треш творится».
Я лихорадочно застучал пальцами по экрану, стараясь выдерживать свой привычный, сухой тон ровного пацана:
«Да, траванулся походу Лёхиной закупкой, дома валяюсь. Че там за треш?»
Ответ пришёл почти мгновенно, и от каждой новой строчки у меня внутри всё сильнее стягивалось в тугой, болезненный узел.
«Да Серёга сегодня вообще не в адеквате» — писал Димка. — «Пришёл смурной, как будто у него батю снова со склада уволили. На первой парте сел, в одну точку весь день зырил. Я к нему подошёл, спросить про катку в Доту, а он меня чуть на три буквыне послал. Мрачный как туча. А самое главное — Алина из коммерческого к нам на большой перемене прибегала! Стояла у нашего класса, Серёгу ловила. Они в коридоре шушукались о чём-то, она ему улыбалась, за руку трогала. Пацаны уже вовсю ржут, что наш питерский интеллигент местную кралю склеил. А Серёга на них зыркнул так, что все приткнулись. Короче, у них там любовь-морковь походу завязывается, а ты всё пропустил. Давай лечи свой пупок и завтра в школу дуй, а то без тебя скучно».

Я медленно опустил телефон на грудь и уставился в потолок комнаты. Внутри меня выжгло всё дотла. Димкины слова, простые и беззаботные, нанесли сокрушительный удар по моим последним надеждам. То, что я увидел на странице Алины, теперь подтвердилось реальностью в школьных коридорах. Серёжа сидел мрачный из-за нашей ссоры, но Алина уже была рядом. Она забирала его у меня, шаг за шагом, а я ничего не мог сделать.
Моя удушающая ревность смешивалась с диким, парализующим стыдом перед самим собой. Мне хотелось рвать и метать, поехать в школу и разбить Диме телефон, но вместо этого я просто глубже зарылся в одеяло. Я сам выстроил эту стену, сам наорал на Серёгу и выставил его за дверь. Мой страх перед тем, что пацаны узнают мой секрет, заперли меня в этой комнате, заставив трусливо прятаться от единственного человека, который мне дорог.

Я отложил телефон в сторону и уставился в окно, за которым кружились крупные хлопья декабрьского снега. Мысли в голове выстроились в чёткую, холодную линию. «Ладно, — хладнокровно подумал я, и на моём лице снова появилась та самая жёсткая, дворовая ухмылка ровного пацана. — Хватит сырость разводить и в одеяло плакаться. Завтра я иду в школу».
Говорить с Серёжей я пока не собирался — внутри всё ещё сидел глухой, парализующий страх перед собственными трезвыми чувствами, да и его холодный взгляд на уроке я бы сейчас просто не выдержал. Но сидеть сложа руки и смотреть, как Алина забирает его у меня, я тоже не мог. Внутри меня, прямо за занавесом удушающей ревности, созрел коварный, злой план в лучших традициях наших окраин.
Весь оставшийся вечер я лихорадочно прокручивал в голове варианты. Дима написал, что Алина прибегала к нам на большой перемене. Это означало, что она почти наверняка придёт и завтра. И я безумно, до дрожи в кулаках надеялся, что она явится.
Мой план был прост и по-пацански жесток. Я собирался подкараулить её в коридоре или за углом школы — там, где Серёжа нас точно не увидит. Я собирался включить весь свой самый агрессивный, пугающий вид ровного парня с Агафоновки, подойти к ней вплотную и так жёстко, с матами, прессануть её, чтобы у этой крали из коммерческого колледжа раз и навсегда отпало желание даже смотреть в сторону нашего класса.
Мой страх перед пацанами и семью заставляли меня действовать через агрессию к девчонке. Я наивно думал, что если я силой уберу Алину с дороги, то смогу вернуть всё как было, задушить свои запретные чувства и снова стать для Серёги просто лучшим другом.

Утром во вторник я встал пораньше, натянул свою чёрную олимпийку под куртку, демонстративно проверил сбитые костяшки пальцев и вышел в морозную темноту. Направляясь к школе пешком по заснеженным путям, я чувствовал, как внутри закипает опасный, тёмный адреналин. Я шёл на передовую своей собственной, тайной войны.

В вестибюле школы пахло мокрой шерстью, хлоркой и дешёвыми духами. Я зашёл за пять минут до звонка, поглубже натянув чёрную шапку на лоб и спрятав подбородок в воротник олимпийки. Сердце колотилось как бешеное, а в потайном кармане куртки кулаки сжимались сами собой. На ходу я лихорадочно сканировал толпу у гардероба, высматривая длинные тёмные волосы Алины или её яркий пуховик, который запомнил по фотографиям. План жёг меня изнутри.
Но стоило мне сделать шаг к лестнице, как из-за колонны с побелкой выскочил Дима. На нём были всё те же зауженные спортивки, а в руке он победно крутил свой заветный вейп.
— Опача, Саня! Воскрес, тащер! — Дима с размаху влепил мне пацанскую ладонь, начисто ломая мою конспирацию. На его лице сияла широкая, дурацкая ухмылка. — Ну чё ты, как твой пупок? Не дрищешь больше? Мы вчера с пацанами думали, ты реально от Лёхиной синьки кони двинул.Лёха походу реально палево какое-то притащил, у Кабана тоже вчера сральник трещал!
— Нормально всё, Димон, отвали, — сухо и сквозь зубы процедил я, пытаясь обойти его сбоку. Мой взгляд судорожно метался по коридору первого этажа. — Живот отпустило. Дай пройти, на физику опоздаем.
— Да погоди ты, чё ты такой дёрганый. — Дима бесцеремонно схватил меня за локоть, не давая двинуться с места, и пустил изо рта густое вишнёвое облако. — Слушай, ты Серёгу сегодня видел? Он вообще труп. Зашёл в класс, швырнул рюкзак на нашу парту и уткнулся в подоконник. Даже не поздоровался. Вы чё, реально в субботу поцапались? Он из-за тебя такой хмурый или Алина его ночью в ВК заигнорила? Кста-а-ати, про Алину! Ты прикинь, она...
Димка затараторил ещё быстрее, активно жестикулируя, а я застыл на месте, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухой, удушающей ярости. Этот придурок со своими дебильными расспросами про мой «больной живот» и ка какими-то школьными сплетнями полностью рушил мой коварный, злой план. Время шло на секунды, коридор стремительно пустел перед уроком, а я стоял зажатым у гардероба, вынужденный слушать его бред, пока Алина могла спокойно пройти мимо нас на верхние этажи.
Внутренний раскол и трезвая, выжигающая лёгкие ревность снова начали накрывать меня с головой. Я злился на Димку, который лез мне в душу, злился на Серёжу, который сидел наверху мрачный.

Громкий, заливистый звонок на первый урок эхом разнёсся по вестибюлю школы, но Димка даже не думал затыкаться. Он продолжал что-то увлечённо тараторить, размахивая своим вейпом, как вдруг входная железная дверь школы со скрипом распахнулась.
В тамбур зашла Алина. На ней был тот самый яркий пуховик, а на губах играла весёлая, уверенная улыбка. Но за секунду до того, как я успел срезать Димку и двинуться к ней, с лестницы второго этажа быстрыми, решительными шагами спустился Серёжа. Он шёл мрачный, накинув капюшон парки, но стоило ему увидеть Алину, как его лицо немного разгладилось. Она тут же сделала шаг навстречу, кокетливо поправила ему воротник рубашки и что-то тихо сказала, ласково коснувшись его ладони.

В эту секунду в моей голове словно лопнул натянутый до предела трос. Вся моя трезвая, выжигающая лёгкие ревность и дикий, парализующий страх перед собственным секретом вспыхнули одной мощной, неуправляемой волной. Мой коварный план запугать её в тёмном углу сгорел к чертям — мне стало абсолютно плевать на конспирацию, на пацанов, на опеку и на то, что нас окружает школьный гардероб. Я просто действовал на чистом, бешеном адреналине.
— Димон, съеби нахуй.— ледяным, хриплым тоном отрезал я, наглухо обрубая его тираду.
— Че?.. — Димка опешил, подавившись своим вишнёвым паром и уставившись на меня круглыми глазами.
Я бесцеремонно оттолкнул его с дороги плечом и уверенным, тяжёлым шагом ровного пацана направился прямо к ним двоим. Мои сбитые костяшки пальцев плотно сжались в кулаки в карманах олимпийки. На моём лице застыла маска такой злой, хладнокровной решимости, что проходящая мимо дежурная учительница инстинктивно притихла.
Серёжа заметил моё приближение первым. Его карие глаза под капюшоном округлились от шока, а рука, которую держала Алина, заметно дёрнулась. Он явно не ожидал увидеть меня сегодня в школе, да ещё и в таком состоянии. Алина тоже обернулась, удивлённо приподняв аккуратные брови.
Я остановился в полушаге от них, буквально нависая над девчонкой из коммерческого колледжа. Внутренняя гомофобия и страх перед тем, что кто-то узнает мою тайну, заставили меня выдать ложь с такой безупречной, агрессивной уверенностью, что усомниться в ней было невозможно. Я защищал свой секрет, нападая первым.
— Слышь, Алин..— процедил я сквозь зубы, глядя на неё сверху вниз леденящим, пугающим взглядом. — Давай ты свои шмотки соберёшь и свалишь отсюда раз и навсегда. Нашему питерскому мальчику твои зашквары не интересны. У Серёжи есть девушка. Поняла меня? Серьёзная девчонка из приличной семьи, они ещё в Питере вместе были и до сих пор общаются. Так что нехер тут тереться, уши ему теребить и пальцы свои распускать. Свали с этого района и забудь сюда дорогу, пока я тебе популярно не объяснил.
В вестибюле повисла звенящая, мёртвая тишина. Дима у гардероба застыл с открытым ротом. Алина от такой жёсткой, матерной и наглой предъявы мгновенно побледнела, её губы задрожали от стыда и испуга. Она растерянно перевела взгляд на Серёжу, ожидая, что он сейчас защитит её или опровергнет этот бред.
Я тоже перевёл взгляд на друга. Моё сердце колотилось в самые зубы, а внутри всё замерло в ожидании его реакции. Я только что соврал на всю школу, чтобы убрать её с дороги, и теперь всё зависело от того, что скажет Серёга.

Алина растерянно переводила взгляд с меня на Серёжу. Её губы дрожали от обиды и неожиданного испуга. Жёсткий, наглый напор «ровного пацана» с саратовских районов полностью её деморализовал. Она ждала, что Серёжа сейчас рассмеётся, опровергнет этот бред про питерскую невесту или заступится за неё.
Но Серёжа молчал. Он стоял как вкопанный, абсолютно шокированный моей агрессией и той уверенной ложью, которую я выдал на одном дыхании. Его карие глаза под капюшоном метались по моему лицу, пытаясь расшифровать, какая псина меня укусила.
Алина подождала ещё секунду, но, так и не дождавшись от Серёжи ни слова защиты, всхлипнула, резко развернулась и со слезами на глазах выбежала из школы. Тяжёлая входная дверь с грохотом захлопнулась, отрезая её от нас.
В вестибюле повисла звенящая, мёртвая тишина. Димка у гардероба застыл на месте. Серёжа медленно повернул голову ко мне. Его лицо, ещё минуту назад хмурое, теперь стало пунцовым от сдерживаемой ярости. Он сделал шаг вплотную, так что я почувствовал тепло его дыхания.
— Ты чё творишь, Морозко? — процедил он сквозь зубы пугающе тихим, дрожащим от злости голосом. — Ты вообще головой поехал после своей вписки? Какая, блять, девушка в Питере?! Зачем ты этот бред сейчас сморозил и девчонку вышил?

Моё сердце колотилось где-то в районе горла, а внутри всё сжималось от парализующего страха перед собственной трезвой, удушающей ревностью. Но моя страх перед тем, что все узнают мой секрет, заставили меня выдать новую, ещё более циничную ложь. Я должен был прикрыть свою вспышку чисто пацанскими понятиями и заботой о друге, чтобы никто в этой грёбаной школе даже не посмел подумать, что я «пидор.»
— Да потому что ты лох питерский, Серёга, и жизни нашей не знаешь. — сухо и хладнокровно отрезал я, заставляя свой голос звучать максимально уверенно. Я сделал шаг назад и ухмыльнулся, пряча дрожащие руки в карманы олимпийки. — Ты в облаках досихпор летаешь со своими музеями, а эта твоя Алина на районе уже давно славится плохой репутацией. Девчонка меняет парней как перчатки. Поматросит тебя неделю, пока ты ей про Эрмитаж в уши льёшь, а потом переключится на какого-нибудь Лёху или Макса постарше, а ты сидеть будешь и сопли на кулак наматывать.
Я мельком зыркнул в сторону ошарашенного Димы, закрепляя свой авторитет, который просто заботится о кенте.
— Я тебе это сказал только ради того, чтобы ты время своё на шлюх местных не тратил. — жёстко добавил я, глядя Серёже прямо в глаза. — Мы в этот город не для того зубами вцепились и бабки копили, чтобы ты из-за первой встречной шалавы раскисал. Понял меня? Пошли на физику, звонок уже был.
Я развернулся и первым уверенно зашагал к лестнице, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Я убрал Алину с дороги и прикрыл свой страшный секрет пацанской заботой. Но внутри меня по-прежнему всё горело от трезвого понимания: я вру ему, вру себе, и эта война со своими чувствами только начинается.