Глава 13. Чувства.

На первой перемене после физики Тамара Николаевна ушла в учительскую, а Серёжа, накинув капюшон парки, сразу уткнулся лицом в сложенные на парте руки. Было видно, что он полностью ушёл в себя. Зато Димон, у которого шило в одном месте никогда не задерживалось, тут же пересел со своего третьего ряда к нам. Его глаза бешено блестели от азарта.
Он огляделся по сторонам, воровато достал из кармана свой фирменный вейп, пустил тонкую струйку вишнёвого пара под парту и навалился на неё всем корпусом, приблизив своё лицо к моему.
— Бля, Саня, ну ты сегодня выдал в вестибюле, это просто жесть! Чисто авторитет! — шёпотом, но очень эмоционально затараторил Дима, активно жестикулируя. — Алина аж зелёная стала, когда ты про питерскую девку завернул. Реально красава! Но слышь, Сань... А откуда инфа про её плохую репутацию? Ты чё, реально про неё что-то знаешь? Ну, что она парней как перчатки меняет? Мне Лёха говорил, что она вроде нормальная девчонка, в коммерческом колледже учится. Кто тебе про неё слил-то? Расскажи грязные подробности, чё за тёрки у неё на районе были? Кабан, что ли, разболтал на вписке, пока я на кухне тусил?
Я почувствовал, как внутри меня снова поднимается та самая трезвая, удушающая волна панического страха. Дима лез со своими расспросами прямо в эпицентр моей лжи. Мне пришлось как обычно быстро соображать на ходу. Я должен был укрепить свою легенду «бронированного пацана» и выдать новую порцию лжи с таким лицом, чтобы у Димы отпали любые сомнения.
— Слышь, Дим, рот прикрой и дудку свою спрячь, пока Тамара не вернулась. — хладнокровно и сухо отрезал я, смерив его леденящим взглядом. Я лениво откинулся на спинку стула и поправил манжет чёрной олимпийки, демонстрируя полное спокойствие. — Тебе все подробности на блюдечке принеси? Я этот район подольше твоего Лёхи знаю. Пацаны с Агафоновки про неё ещё осенью базарили, когда она у кинотеатра с какими-то коммерческими старшаками тёрлась. Мне Лёхины сказки до одного места. Если я говорю, что она шалава и ловить с ней нечего — значит, так и есть. Я за своего кента впрягаюсь, чтобы он в чужие оргии потом не влетал, пока мы тут дела делаем. Тема закрыта. И не смей Серёге эту херню в уши лить, он и так на взводе. Понял меня?
Дима от моего жёсткого тона сразу попятился назад, испуганно закивав головой и пряча вейп поглубже в карман брюк. Мой пацанский авторитет снова сработал безупречно — Димка поверил каждому слову, списав всё на мою дворовую осведомлённость и заботу о друге.
Я мельком зыркнул на Серёжу. Он по-прежнему лежал, уткнувшись в локти, но я заметил, как его плечи под курткой едва заметно вздрогнули. Он всё слышал. Каждое моё лживое слово про Алину долетело до него, и я понимал, что моя выдуманная стена пацанских понятий уберегла мой страшный секрет.

Я понимал, что Серёга — парень умный, интеллигентный, и на одной моем пацанском слове долго не продержится. Рано или поздно он мог сам написать Алине в ВК, извиниться, и тогда вся моя ложь вскрылась бы за секунду. Мне нужно было во что бы то ни стало сделать так, чтобы слухи о её «плохой репутации» подтвердил кто-то ещё. Кто-то авторитетный для Серёжи. И Лёха — хозяин вписки, восемнадцатилетний старшак — подходил на эту роль идеально.
Дождавшись, когда начнётся следующий урок, я вытащил из кармана тетрадный листок, быстро набросал на нём пару строк и незаметно передал Диме через парту.
«Димыч, набери Лёхе в ВК прямо сейчас. Спроси у него чисто по братски про Алину. Напиши, что Морозов на районе слышал про неё кучу грязи и распутных историй со старшаками. Спроси, правда ли это, или Лёха сам не в курсе, с кем связывается. Давай, замути суету, надо Серёге глаза открыть окончательно».
Дима прочитал записку, его глаза азартно блеснули. Он тут же достал под партой телефон и, прячась за широкой спиной соседа, лихорадочно застучал пальцами по экрану. Я сидел, уставившись в доску, но внутри меня всё клокотало. Моя удушающая трезвая ревность и дикий страх перед собственной тайной заставляли меня действовать грязно, чужими руками.
Минут через пятнадцать, прямо перед самым звонком, Димка снова повернулся ко мне и с круглыми глазами протянул экран мобильника под партой.
«Слушай, Саня, ты реально как в воду глядел!» — шёпотом выдавил Дима, тыча пальцем в сообщения. — «Лёха ответил. Пишет: „Да я сам, если честно, её толком не знаю, Макс её притащил. Макс вчера тоже заикался, что она в своём коммерческом колледже с половиной старшекурсников мутила, а на вписку пришла чисто какого-то лоха развести на понт. Морозов прав, пускай Серёга держится от неё подальше, а то пацаны на районе не поймут"».
Я прочитал эти строчки, и на моём лице появилась тяжёлая, холодная ухмылка ровного пацана. Лёха, сам того не зная, просто пересказал Диме обычные дворовые сплетни про любую симпатичную девчонку, но для моего плана это было идеальное, стопроцентное подтверждение.
Я резко повернулся к Серёже. Он по-прежнему сидел неподвижно, уткнувшись в воротник своей парки. Я бесцеремонно вырвал телефон из рук Димы и с силой положил его прямо на раскрытую тетрадь Серёжи, прямо перед его носом.
— На, читай, питерский. — сухо и хладнокровно бросил я, скрестив руки на груди. — Читай, чё тебе старшие пацаны с района пишут. Чтобы ты не думал, что я тебе этот бред со злости выдумал. Твой Лёха сам подтвердил, что твоя Алина пришла тебя как лоха развести. Смотри, своими глазами, с кем ты там на кровати обжимался.
Серёжа вздрогнул. Он медленно поднял голову, его карие глаза были тёмными и полными глубокой, затаённой боли. Он несколько секунд тупо смотрел на светящийся экран телефона, вчитываясь в жёсткие строчки Лёхиного сообщения. Каждое это слово окончательно уничтожало образ Алины и доказывало, что моя утренняя агрессия была «оправданной пацанской заботой». Слухи стали официальной реальностью.

———————————————-
Тишина между нами взорвалась, стоило нам переступить порог бабушкиной квартиры. В прихожей было тепло, пахло свежими пирожками, но этот домашний уют сейчас казался чужим и удушающим. Бабушка засуетилась на кухне, гремя чайником, а мы с Серёгой молча прошли в мою маленькую комнату.
Он не стал снимать парку. Просто сбросил рюкзак на пол, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное, покрытое морозными узорами стекло. Я сел на край кровати, сжав кулаки в карманах олимпийки. Кожа на сбитых костяшках чесалась и ныла.
— Спасибо, Саш.— тихо, почти шёпотом произнёс Серёжа, не поворачивая головы. — Я прочитал то, что Лёха написал. Ты... ты реально оказался прав. Я ведь в этой своей питерской раковине жил, думал, тут всё как в книжках. А меня чуть как лоха последнего не развели. Спасибо, что впрягся у гардероба. Извини, что в субботу нагнал.
Каждое его слово — честное, полное этого искреннего, слепого доверия — резало меня без ножа. Внутри всё переворачивалось. Я убрал конкурентку, вернул статус-кво, Серёга снова смотрел на меня как на единственного защитника и брата. Но моя трезвая, выжигающая лёгкие ревность никуда не делась. Наоборот, она трансформировалась в дикую, парализующую вину. Я врал ему. Врал самому близкому человеку, используя грязные дворовые методы, просто потому, что до смерти боялся того, что творится в моей собственной голове.
— Да ладно, Серый. — глухо буркнул я, утыкаясь взглядом в пол. — Проехали. Пацаны своих в обиду не дают. Ты же знаешь.
Серёжа медленно повернулся от окна. В полумраке комнаты его карие глаза казались огромными и какими-то пугающе беззащитными. Он сделал шаг ко мне, и на его лице появилось то самое выражение, которого я сейчас боялся больше всего на свете — смесь дикой подростковой одинокости и острой потребности в тепле.
— Знаю, Сань. — Серёжа горько усмехнулся, садясь рядом со мной на кровать. Наше общее одеяло снова легло ему на колени. — Просто мне как-то хреново, понимаешь? В Питере всё было понятно, а тут... Мать со своими истериками, этот долбаный Саратов, Шрам, спортики эти в гаражах. Я думал, ну хоть с Алиной как-то легче станет, отвлекусь. А оказалось — давалка одна дворовая. Мне иногда кажется, что я вообще один в этой дыре. Ну, кроме тебя. Если бы не ты, Саня... я бы реально сошёл с ума.
Он придвинулся чуть ближе, и его плечо коснулось моего. Тонкая ткань моей чёрной олимпийки мгновенно пропустила это тепло, и меня словно ударило током. Внутренние чувства в моей голове взвыла сиреной, требуя немедленно оттолкнуть его, врубить «оффника», наорать, уйти на балкон. Но я замер, не в силах пошевелиться. Серёжа сидел рядом, такой близкий, такой сломленный этой нашей саратовской реальностью, и его признание в одиночестве эхом отозвалось в моей собственной пустой груди.
Я защитил свой страшный секрет от Димы, Лёхи и всего района. Но сейчас, сидя на одной кровати с Серёгой в звенящей тишине декабрьского вечера, я понимал: самая жестокая, кровавая и опасная война только начинается. И вести её мне придётся в полной, абсолютной изоляции от всего мира.

Серёжа истолковал моё молчание по-своему — решил, что я просто сопереживаю ему по-пацански. Он тяжело выдохнул, повернулся ко мне и резко, порывисто притянул к себе, крепко обняв за плечи.
— Спасибо тебе, брат. Реально. — глухо пробормотал он мне куда-то в воротник олимпийки.
В ту же секунду мир вокруг меня перестал существовать.
В груди словно разорвался снаряд. Дыхание перехватило так резко, что в глазах поплыли чёрные круги. Моё тело мгновенно одеревенело, превратившись в кусок льда. Сердце заколотилось в самые зубы с такой бешеной скоростью, что мне показалось, будто рёбра сейчас треснут. Это была не просто паника — это был настоящий, дикий, животный ужас, который парализовал каждую мышцу.
Тепло его тела через куртку обжигало меня сильнее, чем отцовский ремень. Внутреннее замешательство в моей башке взвыла на ультразвуке, заходясь в истерике: «Мразь! Ублюдок зашкварный! Оттолкни его! Если он сейчас почувствует, как ты дрожишь, если он поймёт, почему у тебя пульс взлетел — тебе пиздец! Тебя закопают!» Весь мой мир, построенный на дворовых понятиях, пацанском кодексе и жёстких правилах Агафоновки, сейчас рушился с грохотом. Я задыхался в его объятиях, не в силах сделать даже микроскопический вдох. К горлу подступила тошнота, а по спине хлынул ледяной пот.
Я зажмурился до цветных пятен перед глазами, из последних сил сжимая зубы, чтобы не закричать от этой удушающей, разрывающей изнутри боли. Я держался за остатки своего каменного лица, старался быть «адекватным», не пидором, пока Серёжа спокойно и крепко прижимал меня к себе, делясь своим подростковым одиночеством. Это была самая страшная и опасная секунда в моей жизни.

Я сидел неподвижно, застыв в его крепких объятиях, а внутри меня разворачивался настоящий, кровавый ад. Моё тело окаменело от ужаса, но под этой ледяной коркой парализующего страха бушевало бешеное, запретное пламя. Каждая клетка моего существа в эту секунду кричала об одном. Мне до безумия, до глухой дрожи в пальцах захотелось обнять его в ответ. Захотелось сжать его так крепко, чтобы хрустнули рёбра, запустить руки в его растрёпанные, кудрявые  волосы, бережно погладить по спине. Захотелось наплевать на Шрама, на Лёху, на пацанские понятия всей Агафоновки и просто поцеловать его прямо здесь, в этой тихой комнате.
И от этого дикого, непреодолимого желания я возненавидел себя с новой, утроенной силой. Голос пьяного отца , воспитающего меня бронированным парнем буквально заходился в истерике в моей голове: «Ты пидор. Ты зашкварная, конченая тварь. Посмотри на себя, кем ты стал! Он твой кент, он тебе доверяет, а ты... ты мразь испорченная!» Я испытывал к собственной природе такое удушающее, чёрное отвращение, что мне хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать этого тепла.
Серёжа медленно отстранился, слегка разжав руки. Он тепло, открыто улыбнулся мне, и в его серых глазах светилась такая чистая, преданная братская привязанность, от которой я был готов сдохнуть на месте.
— Реально, Саня. — негромко сказал он, дружески хлопнув меня по плечу. — Ты для меня самый лучший друг. Самый верный и надёжный брат. Я рад, что в этом несчастном Саратове у меня есть ты.
Бум. Это простое, святое для любого  пацана слово — «друг» — с размаху врезалось мне в грудь, как ржавая арматура. Мне мгновенно стало физически хуже. Горло сдавило мёртвой хваткой, а к горлу подступила тошнота. Это слово, которое год назад было моей единственной защитой и гордостью, теперь превратилось в мой персональный, пожизненный приговор. Оно клеймило меня, возводя между нами железобетонную стену. Для Серёжи я был верным братом. А я... я был зашкварным мутантом, который втайне сгорал от запретных чувств к нему.
— Да... — хрипло, едва выдавив из себя звук, прошептал я.
Я резко отвернулся, делая вид, что поправляю шнурки на грязных кроссовках, чтобы он не увидел, как моё бледное лицо перекосило от боли и парализующего стыда. Я отстоял свой авторитет перед Димой и Лёхой, я убрал Алину, но прямо сейчас, в тёплой комнате у бабушки, я окончательно понял: эта война со своей природой проиграна, и её последствия разорвут меня на куски.

Я резко вскочил с кровати, едва не запутавшись в поле одеяла. Воздуха в комнате катастрофически не хватало, стены словно сжимались, грозя раздавить меня прямо на глазах у Серёжи.
— Я это... на кухню. — хрипло, не узнавая собственный голос, бросил я через плечо. — Бабушке надо с чайником помочь. Посуду там помыть... Ну, короче, я сейчас.
Не дожидаясь ответа и даже не взглянув на ошеломлённое лицо друга, я рванул защёлку и буквально вывалился в тёмный коридор. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, костяшки пальцев ныли от того, с какой силой я сжимал кулаки.
На кухне было тепло, тихо и пахло печёным тестом. Бабушка стояла у плиты, аккуратно перекладывая горячие пирожки на большое фаянсовое блюдо. Увидев меня, она мягко улыбнулась, но её мудрые глаза мгновенно заметили моё состояние — мертвенно-бледную кожу, искусанные в кровь губы и шальной, загнанный взгляд.
— Сашенька? — тихо спросила она, опуская полотенце. — Что случилось, родной? На тебе лица нет. Вы снова с Серёженькой поссорились?
— Нет, бабуль, всё нормально, — соврал я, подходя к раковине и врубая ледяную воду на полную мощность.
Я подставил руки под обжигающую струю, а затем судорожно плеснул водой себе в лицо, пытаясь смыть этот липкий, парализующий ужас. Вода стекала по подбородку, за шиворот чёрной олимпийки, но пламя внутри меня не угасало. Мои омерзительные чувства продолжали жрать меня изнутри, выжигая остатки здравого смысла: «Ты урод. Ты предатель. Самый лучший друг, верный брат... А ты сдохнуть готов, лишь бы его поцеловать. Спрячь это. Запри в самый дальний угол и никогда, слышишь, никогда не показывай!»
— Я просто... помочь пришёл. — пробормотал я, хватая со стола чистое полотенце и начиная с бешеной, яростной силой тереть тарелку, лишь бы занять руки.
Бабушка ничего больше не спросила. Она лишь тяжело, сочувственно вздохнула и ласково погладила меня по сгорбленной спине, прямо поверх бинтов, которые скрывали шрамы от отцовского ремня. Она видела, что её внук, упрямо корчащий из себя жёсткого, крутого «типа» прямо сейчас переживает свою самую страшную, невыносимую внутреннюю бурю. И помочь мне в этой войне не мог никто.

Я упрямо продолжал тереть эту несчастную тарелку, пока пальцы не свело от напряжения. Время шло. Посуда в раковине давно закончилась, а я всё стоял на кухне, тупо уставившись на капли воды, стекающие по фаянсу. Я намеренно затягивал каждую секунду, раскладывал вилки по местам, протирал чистый стол — делал всё, лишь бы не возвращаться в ту маленькую комнату, где остался Серёжа. Я наотрез отказывался снова заходить туда, смертельно боясь, что моя маска треснет во второй раз, и я выдам себя с потрохами.
Бабушка молча заваривала мятный чай, изредка бросая на меня грустные, понимающие взгляды. Она видела, что я умышленно прячусь от собственного друга, но расспросами больше не лезла.
Примерно через полчаса в коридоре послышался глухой шорох. Дверь моей комнаты открылась, и в прихожую вышел Серёжа. На нём уже была наглухо застёгнутая зимняя парка, а на плече висел тяжёлый школьный рюкзак. Он остановился в дверном проёме кухни, поглубже пряча руки в карманы. Его серое лицо выглядело усталым и немного растерянным — он явно почувствовал мою странную, ледяную стену, но списал всё на то, что я просто перенервничал из-за утренней разборки с Алиной.
— Ладно, Саня, я пойду, пожалуй. — негромко сказал Серёжа, стараясь выдерживать свой привычный, тёплый тон. — Время уже позднее, мать там, наверное, опять на нервах после работы. Завтра тогда у школы увидимся, как обычно? Катку в Доту вечером с Димой пропустим, надо к физике подготовиться.
Я даже не повернулся к нему. Так и остался стоять спиной к коридору, судорожно сжимая в руке полотенце. Мой дикий, парализующий страх перед собственными трезвыми чувствами мёртвой хваткой сковали горло. Я боялся, что если я сейчас обернусь, если посмотрю на его губы, на его заживающий синяк над глазом, на его кудри, то просто сломаюсь и выдам всю ту запретную дичь, которая выжигала мне лёгкие.
— Угу, давай. — сухо и хладнокровно, сквозь зубы выдавил я, симулируя полное безразличие. — До завтра. Бабушке дверь закрой.
Серёжа потоптался на пороге ещё пару секунд, словно ждал, что я всё-таки повернусь и попрощаюсь по-человечески, как ровный кент. Но я продолжал неподвижно смотреть в кафельную стену. Наконец он тяжело, со свистом вздохнул, развернулся и вышел в прихожую.
Бабушка пошла его провожать. Послышался тихий скрежет замка, мягкий хлопок входной двери, и сорок вторая квартира унесла моего единственного друга в морозную декабрьскую темноту.
Как только в квартире воцарилась звенящая тишина, я обессиленно прислонился спиной к кухонному гарнитуру и медленно сполз по нему на линолеум, обхватив голову руками. Я победил Алину, я уберёг свой авторитет перед Димой и пацанами с района. Но сидя в одиночестве на полу тёплой кухни, я с ужасающей, трезвой отчётливостью понимал: я запер себя в самой страшной, невидимой одиночной камере, и ключ от неё я только что выбросил своими собственными руками.
————————————————-
В среду после уроков мороз на улице опустился ещё ниже. Я шёл от школы один — Серёга ушёл на пару минут раньше, и я умышленно не стал его догонять, пряча лицо в высокий воротник адидаса. На душе было паршиво, внутренняя война со своими чувствами вымотала меня до предела. Я думал, что худшее позади, но старые окраины моего района быстро напомнили, что за любые слова нужно отвечать.
На повороте у заброшенных гаражей, прямо на моём привычном маршруте к бабушкиному дому, дорогу мне перегородили трое. Это были не хлюпики из нашей школы и не банда Шрама. Из тумана выросли крепкие, взрослые парни лет по девятнадцать, в тяжёлых зимних куртках. Возглавлял их высокий, скуластый парень с наглым взглядом, на руке у которого красовался массивный перстень.
А чуть позади них, кутаясь в свой яркий пуховик, стояла Алина. Её глаза горели от дикой, злобной обиды. Мой вчерашний наезд у гардероба и история про «плохую репутацию», которую я пустил по школе, долетели до её уха. И она не стала плакать в подушку. Она просто позвала старшекурсников из своего коммерческого колледжа.
— Опача, гляди-ка, Артём, это тот самый Морозов?— ухмыльнулся вожак, делая шаг вперёд и преграждая мне узкую тропинку среди сугробов. — Наглый шкет, который вчера девчонку при всей школе шалавой назвал и какими-то питерскими невестами пугал. Ты чё, щенок, берега попутал? За слова свои отвечать будешь.
Я остановился. Сердце мгновенно заколотилось в ускоренном темпе, а кулаки в карманах куртки сжались сами собой. Мой привычный образ жёсткости вернулся как влитой. Страх отступил перед лицом реальной опасности — драться на улице я умел.
— Я за свои слова всегда отвечаю. — хладнокровно и сухо процедил я сквозь зубы, глядя старшаку прямо в глаза. Я сделал полшага назад, оценивая обстановку. Их было трое, они были старше и сильнее. Против такой толпы в одиночку у меня было мало шансов. — Алина ваша пришла нашего кента разводить как лоха на вписке, вот я ей популярно и объяснил, где её место. Чё, заступников себе нашла, прыщ на ровном месте?
— Ты кого прыщом назвал, сука?! — взревел один из дружков вожака, делая стремительный выпад вперёд и занося кулак.
В ту же секунду из-за угла гаражей, разбрызгивая ногами рыхлый снег, с диким криком вылетел Серёжа. На нём была расстёгнутая парка, рюкзак болтался на одном плече, а лицо было пунцовым от бешеного бега. Он, походу, заметил Алину со старшаками ещё у школы, понял, к чему всё идёт, и бежал за мной со всех ног.
— Саня, держись! — заорал Серёжа, на ходу влетая корпусом в ближайшего старшекурсника и сбивая его с ног прямо в глубокий сугроб.
План Алины отомстить мне в тихом переулке превратился в лютую, кровавую потасовку. Мы снова оказались спина к спине с Серёгой посреди декабрьского мороза, готовые принимать неравный бой против троих девятнадцатилетних парней. Мои запретные чувства, ревность и страх перед самим собой мгновенно отключились — в этот момент в заснеженном переулке существовала только наша общая, скреплённая кровью пацанская преданность.

Старшаки не ожидали от нас такой бешеной, слаженной ярости. Они привыкли прессовать напуганных первокурсников, а мы с Серёгой вбивали свои кулаки в их лица с отчаянием смертников. Я увернулся от размашистого хука вожака, резко присел и с размаху пробил ему снизу в челюсть. Парень хрюкнул и тяжело повалился на ржавые ворота гаража. Рядом Серёга, яростно матерясь, буквально впечатал второго нападающего лицом в обледенелый сугроб. Третий, оценив масштаб разрушений и сплёвывая кровь, схватил Алину за руку, и они всей толпой бросились наутёк по узкой заснеженной тропинке.
Мы остались стоять посреди переулка. Тяжёлое, хриплое дыхание белым паром вырывалось из наших ртов. Вокруг валялись сбитые шапки, снег был залит каплями крови.
— Ну ты как, цел? — Серёга повернулся ко мне, утирая разбитый нос рукавом парки. Его глаза горели адреналином, а на губах играла привычная, открытая улыбка человека, который только что спас своего брата.
Я посмотрел на него, и в эту секунду внутри меня снова закрутился тот самый страшный, удушающий узел. Наша общая победа, его разбитое лицо, его преданность — всё это вместо радости принесло мне лишь парализующий, дикий ужас. Моё запретное, тёмное желание прижать его к себе и никогда не отпускать вспыхнуло с такой силой, что мне стало физически трудно дышать. Я испугался самого себя гораздо сильнее, чем троих взрослых парней с дубинками.
— Цел, — отрывисто, ледяным тоном бросил я, умышленно отводя взгляд. — Зря прибежал. Я бы и сам справился.
Улыбка мгновенно сползла с лица Серёжи. В его глазах отразилось такое глубокое, ранимое непонимание, от которого мне захотелось завыть. Но я уже принял решение. Чтобы не сойти с ума, чтобы не выдать свой страшный секрет перед школой и районом, мне нужно было полностью, наглухо отгородиться от него. Выжечь эту близость дотла.
Я резко повернулся и быстрым, ломаным шагом пошёл в сторону бабушкиного дома, даже не дождавшись его. На ходу я натягивал капюшон, упрямо вбивая себе в голову одну-единственную мысль: «Всё. С этого дня — полный игнор. Никаких прогулок, никаких разговоров по душам, никакой Доты. Я буду один. Так будет безопаснее для нас двоих».

Всю следующую неделю я усердно воплощал свой план в жизнь. В школе я демонстративно пересел на самый дальний ряд, поближе к Димке и местным хулиганам, чтобы постоянно быть в компании. На переменах я громко угарал над тупыми шутками, демонстративно базарил со старшеклассниками и делал вид, что Серёжи для меня просто не существует. Я видел, как он первые дни пытался поймать мой взгляд, как караулил меня у гардероба с грустным лицом, но я проходил мимо него как сквозь прозрачную стену, включая полное, жестокое безразличие.
Мне было невыносимо паршиво, по ночам в бабушкиной квартире я кусал подушку от удушающей тоски и сожаления к его одиночеству, но мой внутренний страх перед позором и собственной природой держал меня намертво. Я запер себя в ледяной одиночке, умышленно разрушая то единственное, ради чего стоило жить.