Том 2. Глава 17. Болезнь твоей жизни

Неоднократно учитель наносил ему шрамы. И физические, и моральные – его избивали, били тряпкой и камнями, и каждый раз он выдерживал удар. Но однажды, стоя под проливным дождем у озера, он посмотрел на свое отражение и заметил шрамы.

Шрамы.

Впервые в жизни он возненавидел свои шрамы.

Он захотел выдрать каждый и предстать здоровым, целым человеком, а не жалким его подобием.

К сожалению, они разрезали всю его кожу и глубоко отпечатались на костях, чтобы это можно было легко вывести. Рэн Кацзинь мог вшивать в себя чужие органы, но он не мог заменить шкуру. Кожа оставалась с ним до самого конца.

Тогда он взял наждачку и стал тереть кожу, надеясь выплавить с нею злость. Но, чем больше он это делал, тем больше кожа портилась, и вот поверх старых образовывались новые раны.

Он ненавидел себя.

Впервые в жизни он ненавидел себя так сильно.

Эта слабость, прошивающая его тело, эта беспомощность и жалкость... Все это навевало пасмурные мысли о том, кем бы он мог быть, но кем не являлся на самом деле.
А не был он сильным человеком. Он был овцой, паршивой тряпкой, но точно не благородным волком.

Пальцы потянулись к лицу, и он спрятал его в руках, потирая. Что же делать. Надо было срочно что-то делать. Гнев не утихал. Холод сковывал. Если он так и останется здесь сидеть, ничем хорошим это не закончится.

Шрамы напоминали о том, кем он являлся – слабым, жалким, неуверенной в себе тряпкой, которая и слова лишнего не скажет. Все это время все добиваются от него эмоций, а он продолжает твердить свое излюбленное «Да, хорошо», надеясь на понимание и дружелюбие.

Как будто он боится... нет, не хочет проявлять свою сущность.

Но что тогда будет?

Разве мир изменится?

В его понимании – да. Мир потерпит крах, стоит ему проявить себя, и он не уверен, будет ли это крах его терпения или всего мира.

Будь добр, будь спокоен, будь трудолюбив.

Так ему твердили всю жизнь. Из него сделали идеальную мебель, именно, что не человека – но мебель. На которой удобно сидеть, вытирать ноги и пинать, пытаясь вызвать реакцию.

Зачем им нужна его реакция? Разве в этом что-то есть?

На самом деле он не понимал эмоций и не хотел в них разбираться. Он просто не хотел их иметь. Потому что они сложные, тяжелые и энергозатратные.

«Я хочу быть машиной», подумал он. «Бездушной, холодной машиной. Вот мой идеал».

Но он был человеком, и этим все сказано. Отвратительным, ничтожным и тряпичным. И так он не хотел существовать. Но он просто не мог преодолеть тот блок, находящийся внутри него. Он не знал, что ему мешало. Он не знал.

Он не знал, почему не может ответить учителю, почему не может ему противостоять, почему не может взять себя в руки.

Цзиба Сяобиан...

При одной мысли о нем все в животе скручивало внутри.

Однажды учитель прямо ему сказал: «Я проходил через унижения, и ты должен через них пройти. Это нормальный путь. Я смог преодолеть это». Но это было не то, в чем нуждался Рэн Кацзинь. Он не хотел ни терпеть унижения, ни проходить через них. Был ли он из-за этого слабее? Возможно. Но от такой жизни он точно отказывался.

«Держи удар», – говорили Ан Даньли в детстве.

«Будь сильнее, кричи на меня», – говорили Рэн Кацзинь.

Он не хотел быть сильнее. Он не хотел кричать. Он хотел взять это вопящее создание и убить к чертовой матери, чтобы оно перестало визжать. Хотел взять человека, говорящего про удар, и вмазать ему так сильно, что сломалась бы челюсть и кости. Он не хотел быть сильнее. Он хотел убивать.

Потому что проще разделаться с этим раз и навсегда, раздавить, словно букашку, чем пытаться оправдаться или выслушивать бесконечное «кричи на меня».

Кричи на меня, защищайся, будь сильнее.

«Плевать я на тебя хотел! Ты ничего не стоишь! Почему я, Я, должен что-то с тобой делать? Мне нет до тебя дела, ты просто ничтожество, я убью тебя раз и забуду навсегда. Мне нет смысла общаться с таким человеком, такой человек не заслуживает быть в поле моего зрения».

Вот, что он пытался донести до Ан Даньли, говоря, что «я не хочу иметь с этим дело».

Я не хочу иметь с этим никакого дела кроме одного – убийства.

Тогда он ощутил глубокую злость. Он не знал, на что конкретно злится, но знал, что эта злость глубока и оправдана. Возможно, дело было в том, что он так и не научился стоять за себя. Защищать других? Отлично. Прикрывать спину? Чудесно. Защитить себя? Я слишком слаб.

Его учили держать рот в тряпочке, молчать и покорно склонять голову под ударами палкой.

Но он не был этим человеком.

Так каким человеком он был?

Глубоко задумавшись, он понял, что... Ему нравится убивать. Нравится наносить этот удар, ломающий жизнь, вытаскивать ее с последним вздохом. Нравится, когда рот закрывается и из него больше не течет всякая грязь.

Люди его довели. Но еще больше довел себя он сам.

Возможно, он просто устал пытаться. Как банально устает каждый человек. Вставать раз за разом, делать снова и снова, не позволяя себе сдаться. Он хотел честно признаться окружающим: «Я хочу стать камушком. Обычным, лежащим камнем, у которого нет никаких обязанностей. Я слаб, я тяжел, мне нет места в этом мире». Но он не мог так говорить. И тем более – озвучивать. Ему запрещалось даже думать.

– Ты совсем не щадишь себя, – сказал Ан Даньли, глядя на него у озера.

Но это неправда. Это ложь. Он знал, что щадит себя и делает недостаточно, не так много, как может каждый раз.

И в этом его вина.

Очевидно, каждый из вас подумает: «Ох, он так винит себя, он – хороший человек». Но не обманывайтесь одним чувством вины. Не каждый, кто так делает, становится хорошим человеком. Посмотрите на это с другой стороны – он знает, что неправ, и все равно продолжает так делать. Разве это не делает его плохим?

Не нужно любить человека за его чувство вины. Нам сразу хочется пощадить его, видя, как глубоко от этого раскаивается. Но не стоит так делать каждый раз. Асура¹ тоже раскаивается, но кто сказал, что от этого он становится лучше? Только когда ты меняешь это в себе, когда принимаешь этот факт и стараешься лучше – вот тогда ты становишься хорошим человеком. И ключевое слово в этом – стараешься.

Так он считал. И переубедить его в этом было сложно. Никто не сказал ему, что не стоит винить себя за это, но все говорили, что он старается изо всех сил.
Человека, который не верит в это сам, невозможно переубедить, как ни старайся. Вот почему Рэн Кацзинь был идиотом, им и остался. Его учили впитывать чувство вины как губку и быть дураком. И с этим он отлично справлялся.

Рэн Кацзинь посмотрел на Цзиба Сяобиан в своих воспоминаниях. Он знал, что этому придет конец, но сердце все равно бешено колотилось.

Стоило ему подумать, как он освободится от этого...

Но нет, еще было слишком рано. Немного. Еще немного продержаться, еще немного преодолеть. Если он попытается еще один раз, еще два или три раза, если прождет еще несколько дней – этому придет конец.

И тогда он наконец освободится.

Рэн Кацзинь глубоко вздохнул, глядя на восходящее солнце. Приближался час змеи², а значит, надо было пережидать еще один день.

Вечером, когда все солдаты разошлись по своим палаткам, Ан Даньли подошел к стоящему у озера Рэн Кацзинь, сел рядом и протянул напиток:

– Он – настоящий придурок.

Рэн Кацзинь хмыкнул.

Наверное, это и правда было так. Только легче от этого не становилось.

– Почему ты ему служишь? Ты же не такой.

Рэн Кацзинь замер, услышав эти слова.

– Он... – мужчина глубоко вздохнул. – У меня не было выбора. В те времена я был юн, никто не брал меня с собой.

Ан Даньли задумался:

– Выглядит так, будто учителя не волнует твое состояние. Он не знал?

– Северных волков не волнует твое самочувствие. Работа должна быть сделана. Ты подонок, отморозок и сволочь – но ты должен делать свою работу. Если тебя поймают, если возьмут в плен, ты ничего не должен говорить, угрожают ли тебе матерью или собакой. Если ты предаешь их – ты ничтожество. Вот, что такое Северные волки.

Ан Даньли догадался:

– Вот, почему ты считал, что Су Ин не выдаст своих. Ты из такого же теста, как и он.

Рэн Кацзинь хмыкнул. Проведя некоторое время в тишине, мужчина решил все же поинтересоваться:

– Как.. ты выжил?

Рэн Кацзинь взглянул на него. Это был лукавый взгляд, который медленно истончался словно дым от огня; взгляд, истончаемый так быстро, будто лавина воспоминаний настигала его, и это было не то, о чем бы он хотел помнить. Губы дрогнули, и он произнес менее уверенно, чем собирался:

– А ты как думаешь? Это было больно, – с нажимом вымолвил он, а затем смех прорезал горло. – Но это ерунда. Жизнь и смерть – все одно, и я не понимаю, почему вы за это цепляетесь.

И тогда Ан Даньли решил сказать ему откровенно:

– Если бы ты не выжил, мы бы не говорили сейчас. Ты не общался бы с братом. Вот, что такое смерть – неспособность увидеть близких.

– Близких? Ну да... – он отвернулся. – Наверное, это так.

– Мы не знаем, что такое смерть. Мы знаем только то, что будем перерождены снова, вернемся в другом обличье и все сотрется, ты начнешь заново. В то же время... некоторые считают, что после смерти ничего нет. Не каждый проживет достаточно долго, чтобы встретить перерождение брата. А некоторые... Если тебе сильно повезет, станешь небожителем и возвысишься над этим миром. Почти как ты.

Рэн Кацзинь повернулся к нему:

– «Почти»?

– Я не знаю, что ты такое, я не знаю, кто ты такой. Но ты точно не «небожитель». Ты мертвец, иллюзия, видение. Но ты не жив в полном понимании этого слова. Иногда мне кажется, что ты – бес смерти, чертов бес смерти.

Смех расчертил горло, но и застрял в нем; подавившись смешком, Рэн Кацзинь отхлебнул из кувшина вина и вытянул руку, смотря на раздвинутые пальцы. Пальцы слегка дрожали, а тонкие длани напоминали рукоять меча.

– Я тоже не знаю, кто я такой. Наверное, ты прав – и я просто видение, иллюзорность этого мира. Мне неведома ни смерть, ни жизнь. Не могу наслаждаться вкусным рисом и не чувствую вкус вина. Для меня – все одно.

Вытащи из меня все органы, и я продолжу существовать. Вытяни из меня душу, и я обрету другую. Я не знаю, что значит быть «человеком» и не знаю, что значит им не быть. Ан Даньли, ты так жесток в своей искренности.

– Снова думаешь о том, какой ты ничтожный?

Голос раздался неожиданно, и Рэн Кацзинь с Ан Даньли обернулись. Позади стоял Цзиба Сяобиан, который выжидающе смотрел на Рэн Кацзинь:

– Не ложись поздно, завтра снова работать.

¹ Асура – Дьявол

² Час змеи – 09:00-11:00