ГЛАВА 9: Красный закат.

Неотон жил своей обычной жизнью — небоскрёбы сверкали стёклами, каналы переливались в лучах заходящего солнца, люди спешили по своим делам, не подозревая, что в штабе ГПН, в комнате на верхнем этаже «Иглы», один из самых опасных людей на планете сидит на балконе и смотрит на закат. Город внизу гудел, как улей, но здесь, на высоте трёхсот метров, было тихо. Только ветер шумел, да где-то далеко слышался гул вертолётов, облетавших территорию. Ветер был прохладным, с едва уловимым запахом хвои и озона — запахом Неотона, который Херо уже начинал узнавать. Иногда он задумывался о том, что этот город, построенный Даймом, был слишком правильным, слишком чистым, слишком стерильным. Но сейчас это его устраивало. Слишком много грязи он видел в своей жизни.

Херо сидел в плетёном кресле, которое Аня притащила неизвестно откуда — может быть, из какого-то закрытого отеля, а может быть, заказала через интернет специально для него. Он не спрашивал. Ему было всё равно. Кресло было удобным, и это всё, что его волновало. Оно было сделано из тёмного ротанга, с высокой спинкой и подлокотниками, на которых он иногда ставил пепельницу. Он откинулся на спинку, положил ноги на перила и курил. Сигареты были дорогими — Treasurer Aluminium Black. Чёрная пачка с серебряной окантовкой, которую он держал в левой руке, выглядела так, будто её только что достали из сейфа. Табак высшего сорта, который поставляли только в избранные табачные лавки по предварительному заказу. Каждая сигарета была упакована в индивидуальную тубу из тонкого алюминия, чтобы сохранить свежесть и аромат. На коробке золотыми буквами было выгравировано название бренда — Treasurer London — и указан год основания компании. Это были сигареты для тех, кто мог себе позволить не просто курить, а курить с достоинством. Херо курил их редко, только когда нужно было успокоиться. А сейчас успокоиться было необходимо.

Он затянулся, выпустил дым в вечернее небо. Дым был густым, ароматным — смесь виргинского табака, восточных сортов и чего-то ещё, что делало эти сигареты уникальными. Он не знал, что именно. Он просто знал, что ему нравится вкус. И что эти сигареты помогали ему думать. Они стоили целое состояние — пачка Treasurer Aluminium Black обходилась в сумму, на которую обычный человек мог бы жить месяц. Но Херо было плевать на деньги. У него их было много. Он никогда не считал их. Они просто были. Лежали на счетах в швейцарских банках, в сейфах, в конвертах. Он не знал, сколько именно. Ему было всё равно.

Волосы его отросли, но только до шеи — дальше они не лезли. Он пробовал отращивать их раньше, но они становились жёсткими, непослушными, торчали в разные стороны, и ему приходилось их стричь. Теперь они доходили до воротника чёрного худи, и это было максимумом, который он мог вытерпеть. Они падали на лоб, иногда закрывали глаза, и ему приходилось откидывать их назад, что он и делал сейчас, поправляя чёлку. Волосы были тёмными, почти чёрными, с едва заметными седыми прядями на висках. Они не были ухоженными в обычном понимании — он не пользовался гелями, не делал укладок. Он просто мыл их и расчёсывал, когда вспоминал.

Маска была на месте, как всегда. Красная, матовая, с едва заметными царапинами от осколков и пуль. Она закрывала нижнюю часть лица — от подбородка до переносицы — и была единственным ярким пятном в его образе. Чёрное худи, чёрные штаны, чёрные кроссовки. Только маска и глаза — красные импланты, которые светились в темноте. Он носил эту маску уже много лет. Она стала частью его, как ещё одна кость, как ещё один орган. Иногда он забывал, что она на нём. Иногда ему казалось, что он родился с ней.

Он смотрел на закат. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в розовые, оранжевые и золотистые тона. Где-то внизу, на уровне улиц, зажигались фонари. Город готовился к ночи. Небоскрёбы отражали свет заходящего солнца, и их стёкла горели как драгоценные камни. Каналы, прорезавшие город, стали тёмными, почти чёрными, и только редкие лодки с фонарями скользили по их поверхности, оставляя за собой светящиеся следы. Он думал о Джан Ми. О её улыбке, о её смехе, о том, как она смотрела на него своими карими глазами. Он не понимал, что это значит. Не понимал, почему его сердце начинало биться чаще, когда она входила в комнату. Не понимал, почему ему хотелось быть рядом с ней, даже когда они молчали. Он никогда не был влюблён. Он не знал, что это такое. Всю свою жизнь он был солдатом, машиной для убийств, Дьяволом. Любовь была чем-то чуждым, непонятным, почти враждебным. Но она была здесь. И она не уходила.

В дверь постучали.

Он не ответил. Он редко отвечал на стуки. Если кто-то хотел войти, он входил сам. Дверь открылась.

Джан Ми стояла на пороге.

На ней было лёгкое платье в цветочек, которое она купила в одной из лавок Неотона. Волосы были распущены, слегка влажные — видимо, она только что приняла душ. В руках она держала поднос с чашкой чая и тарелкой каких-то пирожных, от которых пахло ванилью и корицей. Она смотрела на Херо, на его красные глаза, на маску, на волосы, которые падали на плечи. Она любила его. Она знала это. И она хотела, чтобы он знал.

— Ты опять куришь, — сказала она, входя в комнату и закрывая за собой дверь.

— Да.

— Эти сигареты очень дорогие. Я читала про них. Их делают вручную, из лучшего табака. Каждую сигарету проверяют на качество. И стоят они целое состояние. Наверное, больше, чем моя пекарня зарабатывает за месяц.

— Мне нравится вкус.

Она поставила поднос на стол, подошла к балкону. Встала рядом, оперлась на перила. Смотрела на город, но краем глаза видела его профиль. Он был красивым. Даже с маской. Особенно с маской. Она хотела сказать ему это, но не решалась. Вместо этого она просто стояла рядом и смотрела на закат.

— Ты всегда такой спокойный, — сказала она. — Как будто ничего не чувствуешь.

— Чувствую.

— А что?

Он молчал. Он не знал, как сказать. Не знал слов. Он умел говорить на многих языках — японском, английском, русском, корейском, даже немного на испанском. Но языка чувств не знал. Он знал язык приказов, язык смерти, язык боли. А языка любви не знал.

— Херо, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Посмотри на меня.

Он повернулся. Красные глаза встретились с карими. Она смотрела на него долго, изучающе, и он не понимал, что она ищет. Может быть, ответ. Может быть, надежду. Может быть, что-то, чего у него не было. В её глазах был огонь, но не тот, который он видел в глазах врагов. Это был другой огонь. Тёплый, мягкий, живой.

— Ты когда-нибудь целовался? — спросила она прямо.

Он замер. Его щёки под маской загорели. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как становится жарко. Уши, шея, даже кончики пальцев — всё горело. Он не знал, почему это происходит. Он не боялся пуль, не боялся смерти, не боялся боли. Но этот вопрос заставил его замереть.

— Нет, — сказал он.

— Никогда?

— Никогда.

Она посмотрела на него. На его красные глаза, на маску, на волосы, которые падали на плечи. Она знала, что он был девственником. Знала, что он не умел целоваться, не умел любить. Но ей было всё равно. Она любила его. И хотела, чтобы он знал это.

— Херо, — сказала она, делая шаг к нему.

— Что ты делаешь?

— То, что должна была сделать давно.

Она приподнялась на цыпочки, взяла его лицо в ладони. Её пальцы были тёплыми, мягкими, они касались его щёк, его висков, его губ через маску. Он смотрел на неё, не понимая, что происходит. Она смотрела на него, на его глаза, на его губы, скрытые маской.

— Можно? — спросила она.

Он не ответил. Он не знал, что ответить. А она не стала ждать.

Она отодвинула маску. Сначала не до конца, только настолько, чтобы видеть его губы. Они были тонкими, бледными, с едва заметным шрамом в уголке. Она коснулась их пальцами, и он вздрогнул. Его тело напряглось, но он не отступил.

— Не бойся, — сказала она.

— Я не боюсь.

— Тогда...

Она поцеловала его.

Это было неловко. Он стоял как статуя, не двигался, не дышал. Его губы были холодными, жёсткими, сжатыми в тонкую линию. Она чувствовала, как он напряжён, как его руки висят вдоль тела, как его дыхание остановилось. Но она не отстранялась. Она целовала его медленно, осторожно, учила его тому, чему он никогда не учился. Её губы были мягкими, тёплыми, и она чувствовала, как постепенно его напряжение уходит.

— Дыши, — прошептала она в его губы.

Он выдохнул. Шумно, прерывисто. Его руки, висевшие вдоль тела, неловко поднялись, коснулись её плеч. Она чувствовала, как они дрожат. Он, который не боялся ни пуль, ни смерти, ни самого дьявола, дрожал от её поцелуя. Его пальцы сжались на её плечах, не сильно, но ощутимо.

Она углубила поцелуй, прижалась к нему теснее. Её руки скользнули с его лица на шею, пальцы запутались в его волосах. Он не отвечал, но и не отстранялся. Он просто стоял, позволяя ей делать то, что она хотела. Позволял ей учить его. Его губы постепенно расслабились, стали мягче, и она почувствовала, как он начинает отвечать — неумело, робко, но искренне.

Когда она отстранилась, он стоял красный. Весь. Даже уши. Даже шея. Даже кончики пальцев. Маска сползла, и она видела его лицо — обожжённое, шрамированное, с красными глазами и тонкими губами. Но оно было её. И она любила его.

— Ты красный, — сказала она.

— Знаю.

— Ты всегда будешь краснеть, когда я тебя целую?

— Не знаю.

Она улыбнулась. Улыбнулась так, как улыбаются только очень счастливые люди. Но в её глазах уже появилась грусть. Она знала, что это не может длиться вечно. Он не умел любить. Он не умел быть рядом. Он был Дьяволом, а она — просто девушкой, которая пекла пирожные.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты тоже меня любишь?

Он молчал. Он не знал. Он не знал, что такое любовь. Он не знал, как её распознать. Может быть, это было то, что он чувствовал, когда она входила в комнату. Может быть, это было то, что он чувствовал, когда она улыбалась. Может быть, это было то, что он чувствовал сейчас, когда его щёки горели.

— Я не знаю, — сказал он.

Она кивнула. Она знала, что он ответит именно так. Она знала, что он не умеет говорить красиво. Она знала, что он не умеет любить. Но она надеялась.

Вечером того же дня Джан Ми сидела в гостиной штаба ГПН, смотрела в окно и пила чай. Закат уже погас, и город зажигал огни. Небоскрёбы сверкали тысячами окон, каналы отражали свет уличных фонарей, где-то вдалеке слышалась музыка. Она думала о Херо, о его поцелуе, о его красных щеках. Она любила его. Любила так сильно, что у неё болело сердце.

— Ты чего такая грустная? — раздался голос из-за спины.

Джан Ми обернулась. В дверях стояла Аня, сестра Даймора. Белые волосы были собраны в высокий хвост, который слегка раскачивался при каждом шаге. Зелёные глаза смотрели насмешливо, с лёгким вызовом. На ней была чёрная футболка с принтом какого-то рок-ансамбля и свободные штаны. В руках она держала чашку кофе и планшет, на котором что-то быстро печатала.

— Ничего, — ответила Джан Ми.

— Врёшь. Я вижу. У тебя лицо как у панды, которой наступили на хвост. И красные глаза — не такие, как у Херо, а заплаканные.

Аня подошла, села рядом на диван. Закинула ноги на журнальный столик, отпила кофе. Планшет она положила на колени, но продолжала что-то на нём делать — пальцы летали по экрану с невероятной скоростью. Она могла бы взломать любую систему за несколько минут, но сейчас она просто листала какие-то файлы.

— Это из-за Херо? — спросила Аня, не поднимая глаз.

— Откуда ты...

— Я всё вижу. Я хакер, между прочим. Моё дело — видеть то, что скрыто. А вы двое скрываетесь хуже, чем мои серверы. Я могла бы взломать ваши мысли, если бы они были в сети.

Джан Ми вздохнула. Она знала, что от Ани ничего не скрыть.

— Я поцеловала его сегодня, — сказала она.

Аня наконец подняла голову. Её зелёные глаза блеснули.

— И?

— Он покраснел. Как помидор. Весь. Даже уши. Я не знала, что люди вообще так краснеют.

— Мило, — Аня отпила кофе. — И что дальше?

— Я не знаю. Я думала, что после этого всё изменится. Но он... он не умеет. Он не знает, что делать. Он смотрит на меня, и я вижу, что ему хорошо, но он ничего не говорит, ничего не делает. Он просто... краснеет.

— А ты что хотела? Чтобы он упал на колено и сделал предложение? Он же девственник. Он даже целоваться не умел до тебя. Дай ему время. Он не научится любить за один день.

— Я не могу ждать вечно.

Аня усмехнулась. Её усмешка была холодной, даже жестокой.

— Можешь. И будешь. Потому что любишь его. Ты уже ждала. Сколько? Месяц? Два? А он ждал тебя всю жизнь. Он просто не знал, что ждёт.

Джан Ми промолчала. Аня права.

— Но знаешь что? — продолжила Аня, снова уткнувшись в планшет. — Если он тебе не подходит, не трать время. Ты молодая, красивая, у тебя вся жизнь впереди. А он... он поломанный. Он никогда не станет нормальным. И если ты этого не принимаешь, то лучше уйти сейчас.

— Ты жестока.

— Я реалистка. Мне вообще похер, что вы там делаете. Но если ты будешь страдать, мне придётся тебя утешать, а я не люблю утешать. Это скучно. И вообще, у меня серверы взламывать некогда. Знаешь, сколько там информации о «Чёрном Рассвете»? Терабайты.

Джан Ми посмотрела на неё. Аня была странной. Вредной, ленивой, но при этом она всегда говорила правду. Даже когда эта правда была горькой.

— Я подумаю, — сказала Джан Ми.

— Думай, — ответила Аня, вставая. — Только быстро. А то у меня кофе остывает.

Она ушла, оставив Джан Ми одну. В гостиной было тихо. Только часы тикали на стене да где-то вдалеке слышалась музыка.

Несколько дней спустя Джан Ми приняла решение.

Она пришла к Херо в комнату утром, когда солнце только начинало подниматься над городом. Он стоял на балконе, курил. Чёрная пачка Treasurer лежала на перилах рядом с ним, и дым от только что затушенной сигареты ещё вился в воздухе. Увидев её, он затушил сигарету, повернулся.

— Херо, нам нужно поговорить, — сказала она.

Он смотрел на неё. Красные глаза были спокойными, но она знала — внутри он волнуется. Его пальцы слегка дрожали, и он сунул их в карманы худи, чтобы скрыть это. Она заметила, как напряглись его плечи, как он сжал челюсть.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Люблю. Но я не могу так больше.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты не умеешь любить. Ты не умеешь быть рядом. Ты умеешь убивать, спасать, выживать. А любить... не умеешь. И я не могу быть с тем, кто не умеет любить.

Он молчал. Он знал, что она права.

— Я не хочу быть твоей девушкой, Херо. Я хочу быть просто... другом. Тем, кто рядом. Тем, кто может обнять тебя, когда тебе плохо. Но без ожиданий, без обязательств. Просто... будь собой. А я буду рядом.

Он смотрел на неё. Она плакала, но не сдерживала слёз. Они текли по её щекам, капали на платье, но она не вытирала их.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да.

Он кивнул. Подошёл к ней, обнял. Неловко, неумело, но искренне. Его руки легли ей на спину, и он прижал её к себе. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сбивчиво. Так, как не билось никогда. Она чувствовала его тепло, его запах — дым, сталь и что-то ещё, что было только у него.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Поцеловала его в щёку, встала на цыпочки, чтобы достать до его лица. Её губы коснулись его кожи, и она почувствовала, как он снова краснеет.

— Ты красный, — сказала она.

— Знаю.

Она ушла. Он остался на балконе, смотрел на закат и курил. Сигарета тлела в пальцах, дым уходил в небо. Он думал о ней. О её улыбке, о её глазах, о её поцелуе. Он не знал, что чувствует. Но знал, что она будет рядом. И этого было достаточно.

В тот же вечер, когда солнце уже село и город погрузился в сумерки, в штаб Неотона вошёл человек.

Двери главного холла распахнулись, и в помещение шагнул незнакомец. На вид ему было около тридцати шести — столько же, сколько Херо, может быть, на пару месяцев или дней больше. Тёмные волосы средней длины были слегка растрёпаны, словно он только что снял шляпу, и не успел их причесать. Глаза его скрывались за очками в форме знаков доллара — дёшево и броско, но почему-то на нём это смотрелось органично, будто он носил их всю жизнь. Очки блестели в свете ламп, отражая огни холла. Линзы были тёмными, почти чёрными, но при повороте головы в них вспыхивали золотистые отблески, создавая иллюзию движения.

На голове у него была коричневая ковбойская шляпа с металлической эмблемой по центру — что-то вроде звезды или герба, поблёскивавшей в свете ламп. Эмблема была сложной, с мелкими деталями — возможно, герб его семьи или организации, в которой он состоял. Поля шляпы были слегка загнуты по бокам, придавая её владельцу вид человека, который привык к ветру и солнцу. На шее повязан платок тёплого оттенка — цвета охры или осенних листьев — с вышитым на нём каким-то символом, который невозможно было разглядеть с такого расстояния. Платок был завязан узлом сбоку, небрежно, но со вкусом.

Поверх всего этого — длинный коричневый плащ с аккуратной отделкой по вороту и манжетам, под которым виднелся тёмный комплект одежды: жилет, рубашка с высоким воротом, ремень с массивной металлической пряжкой, на которой был выгравирован герб, похожий на тот, что на шляпе. Плащ был из плотной ткани, но не тяжёлой — идеально для долгих переходов. Подкладка была тёмно-бордовой, почти незаметной, но при движении она мелькала, создавая ощущение глубины.

Руки его были скрыты в перчатках — тёмных, практичных, без лишних украшений, но из дорогой кожи, с аккуратной прострочкой. Перчатки были кожаными, мягкими, облегали пальцы как вторая кожа. На тыльной стороне каждой был вытеснен тот же символ, что и на шляпе — но более мелкий, почти незаметный. Штаны с подворотами, открывающими щиколотки, мягкая обувь с декоративными элементами — кисточками или медальонами — создавали образ человека, который много путешествует, много знает и многое повидал. Он не был похож на наёмника. Он был похож на охотника за головами из старых фильмов, но с современными аксессуарами. В его облике чувствовалась практичность человека, привыкшего к долгим переходам и неожиданным встречам. Обувь была мягкой, почти как мокасины, но с толстой подошвой, которая не скользила ни на камнях, ни на металле.

Вокруг него парили сферы — небольшие, светящиеся, они медленно вращались, создавая ощущение, что этот человек не совсем обычный. Может быть, они были частью его снаряжения, может быть — его способностей. Но они были здесь, и они притягивали взгляд. Одна из них была золотистой, другая — серебряной, третья — бронзовой. Они двигались плавно, бесшумно, словно живые, описывая вокруг него сложные траектории, иногда касаясь его плеч или рук, но никогда не покидая пределов досягаемости. Сферы были разных размеров — самая большая, золотистая, была размером с теннисный мяч, а самая маленькая, бронзовая, — с вишню. Они пульсировали слабым светом, синхронно, как будто дышали.

Он остановился посреди холла, огляделся. Снял шляпу, провёл рукой по волосам, снова надел. Его движения были плавными, уверенными, как у человека, который привык, что его слушаются. Сферы замерли на секунду, словно оценивая обстановку, и снова пришли в движение. В холле было пусто. Только охранники у входа, которые проводили его взглядами, но не остановили. Он был свой. Или казался своим. Сферы тихо жужжали, освещая его путь мягким золотистым светом.

Он поднял голову и посмотрел наверх. Там, на балконе второго этажа, стоял человек в чёрном худи с красными глазами. Они встретились взглядами. Незнакомец кивнул. Один раз. Коротко. Херо не ответил. Только смотрел на него своими красными имплантами, не выражая никаких эмоций.

Потом незнакомец пошёл к лифту, и сферы последовали за ним, поблёскивая в полумраке. Двери лифта закрылись за ним с тихим шипением, и индикатор этажа показал, что он поднимается на верхний уровень — туда, где находился кабинет Дайма.

Херо остался на балконе. Достал сигарету, закурил. Смотрел на закат и думал о Джан Ми. О её улыбке, о её глазах, о её поцелуе. Он не знал, что чувствует. Но знал, что она будет рядом.

Дым уходил в небо, растворяясь в вечерней мгле.