Глава 11 ; Ужин из консервной банки

Алина вернулась в особняк затемно, как и обещала.

В руках она держала два пакета из супермаркета. В одном — продукты: консервы, хлеб, яблоки, бутылка красного вина (она не знала зачем, просто взяла). Во втором — свечи, одеяло и аптечка. На всякий случай.

Джек встретил её на пороге подвала. Он успел принять душ (в особняке была вода — старый скважинный насос, который он починил лет пятьдесят назад), переодеться в чистую чёрную футболку и даже причесаться.

Он выглядел так, будто готовился к свиданию.

— Ты пришла, — сказал он. Те же слова. Каждый раз одни и те же. Но в этот раз в них не было удивления. Только тихая благодарность.

— Я принесла ужин, — Алина подняла пакеты. — Где здесь можно поесть? Не в подвале же.

Джек подумал секунду, потом повёл её на второй этаж, в комнату, которую Алина раньше не видела. Маленькая гостиная с окном, выходящим на запад. Здесь было почти уютно: старый диван, застеленный пледом, книжный шкаф, торшер. И стол. Обычный деревянный стол на двоих.

— Откуда это? — спросила Алина, оглядываясь.

— Я подготовил, — признался Джек. — После того, как ты ушла в прошлый раз. Думал, может быть, ты захочешь… не знаю… поужинать. Как люди.

Она поставила пакеты на стол и посмотрела на него. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на неё с таким выражением, будто боялся, что она сейчас рассмеётся.

— Ты милый, когда не убиваешь, — сказала Алина.

— Не говори так. Я могу привыкнуть.

Она достала из пакета консервную банку тушёной фасоли, хлеб, два яблока и вино. Джек молча наблюдал, как она открывает банку консервным ножом (у неё с собой — детектив всегда готов), вываливает содержимое в две тарелки (откуда тарелки? Джек, видимо, подготовился основательно) и ставит одну перед ним.

— Ешь, — сказала она.

— Я не ем.

— Я знаю. Но посиди со мной. Просто посиди.

Джек сел напротив. Алина начала есть — фасоль была холодной и безвкусной, но она делала вид, что это лучший ужин в её жизни. Он смотрел на неё. Только смотрел. И этого было достаточно.

Через пять минут молчания Алина не выдержала.

— Расскажи что-нибудь. О себе. Не из дневников. Не про убийства. Про что-нибудь обычное.

Джек задумался. Обычное… что было обычного в его жизни?

— Я люблю дождь, — сказал он наконец. — Когда я был человеком, я ненавидел его. Промокнуть, простудиться, умереть от лихорадки. А теперь… теперь дождь — единственное, что заставляет меня чувствовать себя чистым. Он смывает кровь. Не с рук. Из головы.

— А что ещё?

— Кошек. Я люблю кошек. Они единственные, кто не боится вампиров. Они чувствуют, что мы не живые, но всё равно трутся о ноги. Может быть, потому что мы такие же холодные, как они.

Алина отложила вилку.

— У тебя есть кошка?

— Нет. Кошки не живут с вампирами. Мы их пугаем. Не своим видом — своей неподвижностью. Мы слишком долго сидим без движения. Это нервирует животных.

Она представила Джека, сидящего неподвижно часами, как статуя, и кошку, которая смотрит на него с крыши. Почему-то эта картина показалась ей самой грустной из всех, что она видела.

— Я принесу тебе кошку, — сказала она.

— Не надо. Я её убью. Не нарочно. Просто… когда голод, я не контролирую себя. Даже маленькое существо с кровью — слишком большой соблазн.

Алина взяла яблоко, надкусила. Сок брызнул на подбородок. Джек смотрел на капельку, скатывающуюся по её коже, и его глаза потемнели.

— Перестань, — сказал он хрипло. — Ты делаешь это нарочно.

— Что делаю?

— Ешь. Яблоко. Ты знаешь, что я вижу не яблоко. Я вижу твою шею. Твои губы. Твой пульс.

Алина медленно откусила ещё кусочек, не отводя от него взгляда. Сок снова потек. На этот раз она не вытерла.

— А что ты сделаешь? — спросила она тихо.

Джек встал из-за стола так резко, что стул опрокинулся. Отошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло.

— Не играй со мной, — сказал он глухо. — Я не игрушка. Я — голод. И если ты будешь дразнить меня, однажды я сорвусь. Я выпью тебя до дна, а потом буду плакать над твоим телом, как плакал над Элизабет. Тебе это нужно?

Алина встала, подошла к нему со спины, положила руку на плечо.

— Мне нужно знать, что ты не срываешься, потому что не хочешь. А не потому, что боишься.

Джек развернулся, схватил её за плечи, прижал к стене. Не больно, но крепко. Его лицо было в сантиметре от её лица. Она чувствовала его дыхание — ледяное, с металлическим привкусом крови.

— Я не срываюсь, потому что если я сорвусь, ты умрёшь, — прошипел он. — А если ты умрёшь, я останусь один. Навсегда. И это хуже, чем любой голод. Поняла?

— Поняла, — прошептала Алина. — Теперь отпусти.

Он отпустил. Отшатнулся, будто обжёгся.

Они стояли друг напротив друга — два метра разделяло их, но Алина чувствовала его напряжение, как электричество в воздухе перед грозой.

— Я хочу попробовать твою кровь, — сказала она вдруг.

Джек замер.

— Что?

— Ты сказал, что моя кровь пахнет домом. Я хочу знать, чем пахнет твоя.

— Ты сошла с ума.

— Возможно. Дай мне руку.

— Нет.

— Джек.

— Я сказал нет! — Он ударил кулаком в стену. Штукатурка треснула, посыпалась на пол. — Моя кровь — это яд. Одна капля — и ты увидишь все мои убийства. Все триста лет. Ты будешь кричать от ужаса. Ты возненавидишь меня по-настоящему.

— А если я не возненавижу?

— Тогда ты такая же чудовище, как я. — Он посмотрел на неё с вызовом. — Ты готова узнать, что ты чудовище?

Алина подошла к столу, взяла нож (не его хирургический — обычный кухонный, который принесла в пакете), полоснула себя по ладони. Кровь потекла по запястью, капая на пол.

Джек замер, как кролик перед удавом. Его глаза расширились, зрачки заполнили радужки. Он дышал часто, поверхностно, как загнанный зверь.

— Алина, что ты делаешь? — прошептал он.

— Доказываю, что я не боюсь. — Она протянула ему окровавленную ладонь. — Возьми. Только немного. Не пей. Просто… прикоснись.

Джек медленно, как во сне, подошёл к ней. Взял её за запястье. Наклонился. Его язык коснулся её ладони, слизывая кровь с пореза.

Алина вздрогнула. Не от боли — от того, что это было… интимно. Более интимно, чем любой поцелуй.

Джек поднял голову. Его губы были красными. Глаза — чёрными, бездонными.

— Ты пахнешь, как надежда, — сказал он. — Я забыл этот запах. Спасибо.

Он достал из кармана платок, перевязал её ладонь. Аккуратно, как врач.

— Больше так не делай, — сказал он. — Или я не отвечаю за себя.

— А ты больше не бей стены, — ответила Алина. — Или у меня не останется денег на ремонт.

Он усмехнулся. Первый раз за всё время. Коротко, горько, но это была усмешка.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Я знаю.

— Я ненавижу тебя.

— Я тебя тоже.

Они стояли посреди маленькой гостиной, глядя друг на друга, и в этом «я тебя ненавижу» было столько правды, сколько не бывает в любовных признаниях.

Алина взяла бутылку вина, откупорила (зубами — джентльменский набор детектива) и сделала большой глоток прямо из горла.

— За нас, — сказала она. — За двух чудовищ, которые пытаются быть людьми.

Джек посмотрел на вино, потом на неё.

— Я не пью.

— А я пью за двоих.

Она допила вино, поставила пустую бутылку на стол и рухнула на диван.

— Я устала, — сказала она, закрывая глаза. — Я остаюсь здесь. На диване.

— Здесь холодно.

— Тогда принеси одеяло.

Джек принёс одеяло. И подушку. И ещё одно одеяло — для себя. Он лёг на пол рядом с диваном, накрылся с головой и выключил торшер.

В темноте Алина слышала его дыхание. Ровное, как у спящего. Но она знала, что он не спит. Вампиры не спят по-настоящему. Они только закрывают глаза и ждут.

— Джек? — позвала она шёпотом.

— М?

— Спой мне. Что-нибудь. Из твоего времени.

Молчание. Потом тихий, низкий голос затянул старую английскую балладу. На языке, которого Алина не знала. Может быть, на том, на котором говорили в семнадцатом веке.

Она не поняла слов. Но мелодия была грустной, тягучей, как течение реки.

Она заснула под эту песню. И ей впервые за много лет не снились кошмары