Глава 8 ; Газетная пыль и старые раны

Алина проснулась оттого, что у неё затекла шея.

Она провела в особняке всю ночь, сидя на полу в комнате с плащом, куда перебралась после того, как Джек исчез под утро. Теперь за окнами светило солнце — бледное, осеннее, почти не греющее. Но его хватало, чтобы осветить комнату и показать то, чего Алина не замечала в темноте.

В углу, за стопкой книг на латыни, стоял старый деревянный сундук. Обитый железом, с массивным замком, который, однако, был открыт. Алина подошла, присела на корточки и подняла крышку.

Внутри пахло нафталином, старой бумагой и — едва уловимо — кровью. Засохшей, въевшейся в дерево много лет назад.

Она начала вынимать содержимое.

Сначала — одежда. Мужской камзол восемнадцатого века, тёмно-синий, с вышивкой, которую съела моль. Женское платье — серое, простое, из грубой ткани. На вороте — тёмные пятна. Алина поднесла платье к носу. Кровь. Старая, почти превратившаяся в пыль, но всё ещё различимая.

Под одеждой лежали бумаги. Много бумаг.

Письма. Дневники. Газетные вырезки.

Алина взяла первую попавшуюся газету. «The London Gazette», 1703 год. Бумага пожелтела, края обуглились, но текст можно было разобрать.

«В графстве Эссекс обнаружены тела трёх женщин. У всех — следы укусов на шее. Местные жители говорят о проклятии. Шериф подозревает вампира».

Вторая вырезка. 1710 год. Париж.

«Чудовище разорвало четырёх человек в подвале заброшенной церкви. Очевидцы описывают высокого мужчину с красными глазами. Пойман и казнён через отсечение головы. Однако тело казнённого исчезло из морга на следующую ночь».

Третья. 1789 год. Берлин.

«Массовое убийство в борделе. Все семь жертв обескровлены. На стене кровью написано: «Простите меня»».

Алина перебирала вырезки. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Джек не скрывался. Он убивал регулярно, каждые несколько лет переезжал в новый город, новую страну, и везде оставлял за собой кровавый след.

Но в каждой вырезке было одно и то же: «Убийца плакал над телами», «Свидетели говорят, что он рыдал, когда его схватили», «На стене рядом с телом жертвы найдено письмо с извинениями».

Алина отложила газеты. Руки дрожали. Не от страха — от ярости. И от чего-то ещё, чему она не могла подобрать название.

«Он убивает, потому что не может не убивать. Но он мучается. Он просит прощения у трупов. Это делает его лучше или хуже?»

Она взялась за дневники.

Первый — кожаный переплёт, дата на первой странице: 1699. Три года до превращения. Почерк неровный, торопливый, с ошибками.

«Сегодня Элизабет сказала, что выйдет за меня. Я, Джек, сын мясника, женюсь на дочери графа. Она сказала, что ей всё равно на титулы. Она любит меня. Я самый счастливый человек на свете».

Алина перелистнула несколько страниц.

«Пришёл тот человек. Сказал, что может дать мне бессмертие. Я рассмеялся ему в лицо. Зачем мне бессмертие, если у меня есть она? Он сказал: «Ты передумаешь». И ушёл».

Ещё несколько страниц.

«Элизабет больна. Врачи говорят — чума. Я молюсь всем богам, которых знаю. Я готов отдать всё, лишь бы она жила. Даже душу».

Последняя запись в этом дневнике была не закончена.

«Тот человек вернулся. Он сказал, что вылечит её. Цена — моя жизнь. Но не смерть — вечная тьма. Я согласился. Я…»

Дальше — клякса. И больше ни слова.

Алина закрыла дневник. Посидела несколько минут, глядя в стену. Потом взяла следующий — 1704 год. Уже после превращения.

Почерк изменился. Стал каллиграфическим, красивым, слишком правильным.

«Я убил её. Я выпил её до капли. Тот человек сказал, что её кровь сделает меня сильнее. Он солгал. Её кровь сделала меня проклятым. Каждую ночь я вижу её лицо. Каждую ночь она спрашивает: «Зачем, Джек?» А я не знаю ответа».

Следующая запись.

«Я пытался убить себя. Бросился в реку с камнем на шее. Не утонул. Лёг в костёр — не сгорел. Выпил яд — вырвало. Я не могу умереть. Я могу только убивать. И помнить».

Алина перелистнула в конец дневника. Последняя запись, сделанная явно много позже, другим почерком — более взрослым, более уставшим.

«Сегодня я встретил женщину. Она пахнет, как Элизабет. Она смотрит на меня так, будто я не чудовище. Её зовут Алина. Я хочу её убить. Я хочу её поцеловать. Я не знаю, что хуже».

Алина закрыла дневник и уткнулась лбом в холодную стену.

Она просидела так несколько минут, пытаясь собрать мысли в кучу. Потом встала, сунула дневники в рюкзак (вместе с газетными вырезками) и вышла из комнаты.

Ей нужно было проверить подвал.

---

Подвал особняка оказался больше, чем она думала. Не просто сырая яма под домом — а целая система комнат, уходящих вниз, в темноту. Стены здесь были сложены из грубого камня, пол земляной, воздух тяжёлый, спёртый.

Алина включила фонарик на телефоне и пошла вперёд.

Первая комната — пустая. Только старые цепи на стенах и пятна, которые она не хотела рассматривать.

Вторая — заставлена коробками. Алина открыла одну. Старые фотографии. Чёрно-белые, цветные, Polaroid. На каждой — Джек. Но разный. В костюме двадцатых годов. В военной форме (какая война? Вторая мировая? Она не знала). В косухе панка восьмидесятых. Он везде улыбался. Но глаза — всегда пустые.

Третья комната была заперта. Алина попробовала выбить дверь плечом — бесполезно. Тогда она достала отмычки (всегда носила с собой) и через минуту замок щёлкнул.

За дверью оказалась спальня.

Настоящая спальня. Кровать с чистым бельём, торшер в углу, книги на полках. На стене — портрет. Масло, старый, в массивной раме. Женщина. Лет двадцати, с тёмными волосами, собранными в пучок, и серыми глазами. Она улыбалась, но в улыбке была грусть.

Внизу портрета — табличка: «Элизабет, 1680–1703».

Алина подошла ближе. Всмотрелась в лицо.

И похолодела.

У Элизабет были те же глаза, что у неё. Тот же разрез, тот же цвет. Та же линия скул. Даже родинка над левой бровью — такая же.

— Это не реинкарнация, — раздался голос сзади.

Алина обернулась. Джек стоял в дверях спальни. Без обуви, в чёрных брюках и расстёгнутой рубашке. Он смотрел на портрет, и в его глазах была такая боль, что Алина почувствовала её физически — как удар под дых.

— Это случайность, — продолжил он. — Или насмешка судьбы. Но ты не Элизабет. Ты — Алина. И это делает всё только хуже.

— Почему?

— Потому что Элизабет я убил по глупости. Меня обманули. А тебя… тебя я не могу убить, потому что ты живая. Ты дышишь. Ты злишься. Ты смотришь на меня не как на монстра — как на человека, который ошибся. И это невыносимо.

Алина медленно подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Я видела твои дневники, — сказала она. — Ты пытался покончить с собой. Несколько раз.

— Сотни, — поправил он. — Перестал после того, как понял — это бесполезно. Я не могу умереть. Я могу только ждать. Ждать, пока кто-то не придумает способ убить вампира раз и навсегда. Или пока мир не сгорит.

— Или пока не появится кто-то, кто захочет тебя спасти.

Джек горько усмехнулся.

— Ты не сможешь меня спасти, Алина. Я не проклят. Я — проклятие.

Она взяла его за руку. Ледяную, неподвижную.

— Тогда я буду проклята вместе с тобой.

Он смотрел на неё долго. Так долго, что Алина начала считать удары своего сердца. Семь. Восемь. Девять.

Потом он медленно поднёс её руку к своим губам и поцеловал. Не вампирским поцелуем — человеческим. Нежным. Осторожным.

— Останься, — прошептал он. — Не на ночь. Навсегда.

— Я не могу. У меня есть работа. Жизнь.

— Я буду убивать меньше. Обещаю. Только самых плохих. Только тех, кто заслужил.

— Это не сделка, Джек. Это торг с совестью.

— У меня нет совести. Есть только ты.

Алина выдернула руку. Отошла к портрету Элизабет.

— Я подумаю, — сказала она. — А сейчас… сейчас мне нужно уйти. Переварить всё это.

— Ты вернёшься?

Она обернулась в дверях.

— Ты знаешь, что да.

И вышла, оставив его одного в подземной спальне, перед портретом женщины, которую он убил триста лет назад, и перед той, которую не мог убить сейчас.