Глава 10 ; Холодильник в подвале

Алина продержалась три дня.

Три дня она не ездила на Кладбищенский проезд. Три дня не отвечала на звонки Джека (она не давала ему свой номер, но нашёл — конечно, нашёл). Три дня убеждала себя, что это был морок, наваждение, профессиональное выгорание.

По ночам он стоял под её окнами.

Не каждую ночь. Иногда пропадал на сутки, и Алина ловила себя на том, что всматривается в темноту, ищет его силуэт, прислушивается к дыханию за стеной. А когда он возвращался — она чувствовала облегчение. И ненавидела себя за это.

На третью ночь она не выдержала.

Она спустилась вниз, села в машину и поехала. Не думая. Не планируя. Просто включила двигатель и дала колёсам везти её туда, где её ждали.

Особняк встретил её тишиной.

Но не той мёртвой тишиной, что была в первую ночь. Другой — живой, напряжённой. Как будто дом затаил дыхание.

Алина прошла в гостиную. Пусто. Поднялась на второй этаж. Комната с плащом — пусто. Стена с именами пополнилась новыми — пять свежих имён, но ни одного не зачёркнуто. Кроме одного.

«Алина» — снова не зачёркнуто. Снова светится на стене, как обвинение.

— Ты пришла, — раздался голос из подвала.

Она обернулась. Джек стоял в дверях, ведущих вниз. В домашних брюках, в растянутой футболке, босиком. Он выглядел… человечным. Уставшим. Обычным.

— Ты ждал меня, — сказала Алина. Те же слова, что в седьмой главе. Но сейчас они звучали иначе. Не как вопрос. Как констатация факта.

— Я всегда тебя жду.

Он повернулся и пошёл вниз, не оглядываясь. Алина — за ним.

---

Подвал изменился.

В прошлый раз здесь были цепи, коробки с фотографиями и запертая спальня Элизабет. Теперь в главном помещении стоял старый, но работающий холодильник. Белый, советский, с облупившейся краской. Рядом — микроволновка. Стол. Стул. Жилое пространство.

— Ты переехал, — заметила Алина.

— Я всегда здесь жил. Просто не показывал тебе эту часть. — Джек подошёл к холодильнику, открыл дверцу. — Смотри.

Алина заглянула внутрь.

Полки были заполнены пакетами для переливания крови. Красными, пульсирующими в холодном свете лампочки. Шесть. Десять. Пятнадцать. Алина насчитала восемнадцать пакетов, аккуратно разложенных по полкам.

— Откуда? — спросила она, хотя знала ответ.

— Из баров. «Красная комната», «Готика», ещё пара мест. Я беру не много. Каждой девушке — по 200–300 миллилитров. Они даже не замечают потери. Утром просыпаются с лёгкой слабостью и думают, что просто перепили.

— Ты их не убиваешь.

— Не убиваю. — Джек закрыл холодильник и прислонился к нему спиной. — Уже три дня. Только пакеты. Я пытаюсь, Алина. Ради тебя.

— Ты пытаешься или делаешь?

— Пытаюсь. Каждый день. Каждый час. Голод никуда не делся. Я просто… откладываю его. Кормлю из пакетов, как зверя в клетке. Но этого хватает только на то, чтобы не убивать. Не на то, чтобы быть человеком.

Алина подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Покажи руки.

Джек не пошевелился. Тогда она сама взяла его за запястья и подняла ладони вверх. На внутренней стороне предплечий — свежие порезы. Неглубокие, но частые. Сотни маленьких полосок, похожих на татуировку безумия.

— Это ты сам, — сказала она. Не вопрос.

— Когда голод становится слишком сильным, я переключаю боль. Своя кровь не насыщает, но отвлекает. — Он выдернул руки. — Не смотри на это. Это не для твоих глаз.

— А для чьих? Элизабет? Она мёртва. Я — здесь. Я хочу видеть тебя настоящего. Со всей твоей болью. С твоими порезами. С твоими пакетами крови в холодильнике.

Джек закрыл глаза. Когда открыл — они были влажными.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Если ты останешься, ты станешь частью этого. Ты будешь каждую ночь ждать, вернусь ли я с охоты или с пакетами. Ты будешь проверять холодильник, чтобы знать, сколько дней у меня осталось до срыва. Ты будешь бояться за себя. За меня. Это не жизнь. Это медленная смерть.

— Я уже мёртвая, — сказала Алина. — С того момента, как вошла в этот дом в первую ночь. Я пыталась жить без тебя три дня. Я не могла. Я вставала, ела, разговаривала с людьми — и всё это время я думала только о тебе. О том, где ты, кого ты убиваешь, пьёшь ли ты из пакетов или из вен. Это безумие, Джек. Я знаю. Но это моё безумие.

Она взяла его за руку. Прижала его ладонь к своей груди, туда, где сердце.

— Чувствуешь? — спросила она. — Оно бьётся не для меня. Оно бьётся для тебя.

Джек убрал руку. Отошёл к стене, упёрся в неё лбом.

— Ты просишь меня о том, чего я не могу дать. Я не могу любить, как человек. Моя любовь — это одержимость. Это желание выпить тебя до дна, чтобы ты стала частью меня навсегда. Это не нежность. Это каннибализм.

— А я и не прошу нежности, — тихо сказала Алина. — Я прошу правды. Ты хочешь меня?

— Каждую секунду.

— Ты будешь меня защищать?

— Ценой любой жизни.

— Ты перестанешь убивать невинных?

Джек молчал долго. Так долго, что Алина уже решила — он не ответит.

— Я буду пытаться, — сказал он наконец. — Но не могу обещать. Голод сильнее меня. Сильнее всего, что я чувствую. Даже сильнее тебя.

— Тогда мы будем пытаться вместе.

Она подошла к нему со спины, обняла за талию, прижалась щекой к его спине. Он был ледяным, как всегда. Но под льдом Алина чувствовала дрожь. Мелкую, почти незаметную. Дрожь существа, которое не знало тепла триста лет.

— Я остаюсь, — сказала она в его спину. — Не на ночь. Навсегда.

— Ты пожалеешь.

— Возможно.

— Ты будешь ненавидеть меня.

— Уже ненавижу.

— Ты будешь плакать по ночам, когда поймёшь, что я не могу измениться.

— Тогда я буду плакать. А ты будешь вытирать мои слёзы. И это будет лучше, чем ничего.

Джек развернулся в её руках, взял её лицо в ладони. Ледяные пальцы коснулись её щёк. Он посмотрел ей в глаза — долго, глубоко, будто пытался запомнить каждую чёрточку.

— Я не умею быть хорошим, — сказал он. — Но ради тебя я попробую стать менее плохим.

— Этого достаточно.

Он наклонился и поцеловал её.

Не так, как целовал Сару или тех девушек в баре. Не нежно, не страстно. Отчаянно. Как человек, который тонет и хватается за последний спасательный круг. Как вампир, который триста лет не знал, что губы могут быть тёплыми.

Алина ответила на поцелуй. Ей было холодно. Ей было страшно. Ей было всё равно.

Она поцеловала монстра.

И монстр заплакал у неё на губах.

---

Они просидели в подвале до утра. Не занимались любовью — просто сидели на полу, прислонившись друг к другу, и молчали. Джек держал её за руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. Алина смотрела на холодильник с пакетами крови и думала о том, как странно устроена жизнь.

Она — детектив, который всю жизнь охотилась на убийц. Он — убийца, который не может остановиться. Они сидят рядом, держатся за руки, и это кажется самым правильным, что случалось с ней за последние годы.

Перед рассветом Джек встал, подошёл к холодильнику, достал один пакет и выпил его прямо из горлышка, как сок. Алина смотрела, не отворачиваясь. Красная жидкость стекала по его подбородку, капала на футболку. Он вытерся рукавом и виновато посмотрел на неё.

— Прости. Я не хотел при тебе.

— Ничего, — сказала Алина. — Я должна привыкать.

— Ты не должна привыкать к такому.

— Я должна привыкать ко всему, что связано с тобой. Иначе зачем я здесь?

Джек подошёл, сел рядом, положил голову ей на плечо.

— Расскажи мне о своей матери, — попросил он. — Ты говорила, что её убили. Кто?

Алина замерла. Она никогда никому не рассказывала эту историю. Даже психологу, к которому ходила в юности.

— Маньяк, — сказала она коротко. — Её нашли в парке. Вся кровь вытекла. На шее — две ранки. Полиция сказала — животное. Но я знала, что это не животное. Я видела его. Мельком. В кустах. У него были красные глаза.

Джек медленно поднял голову с её плеча. Посмотрел ей в лицо.

— Когда это было?

— Мне было двенадцать. Сейчас мне тридцать четыре. Двадцать два года назад.

— И ты всё это время искала его.

— Да. Каждое дело о вампирах — я в нём. Каждый обескровленный труп — я на месте преступления. Я думала, что если найду того, кто убил маму, я успокоюсь. Смогу жить дальше.

— И нашла?

Алина посмотрела ему в глаза. Красные отсветы от холодильника падали на его лицо, делая его похожим на статую, выточенную изо льда и крови.

— Не знаю, — сказала она. — У всех вампиров красные глаза. Ты не первый, кого я встретила. Но ты первый, кого я не смогла убить.

Джек ничего не сказал. Только сжал её руку крепче.

За окнами подвала (маленькие окошки под самым потолком) начало светлеть. Рассвет.

— Тебе пора, — сказал Джек. — Солнце.

— А ты?

— Я останусь здесь. Внизу. Буду ждать вечера.

Алина встала, отряхнула джинсы. У двери обернулась.

— Я вернусь сегодня, — сказала она. — Привезу продукты. Настоящие. Для людей.

— Я не ем человеческую еду.

— А я ем. И ты будешь сидеть рядом и смотреть, как я ем. Это называется «ужин». Люди так делают.

Она улыбнулась — в первый раз за всё время. Неуверенно, уголками губ. Но это была улыбка.

Джек смотрел ей вслед, пока она не скрылась в лестничном пролёте. Потом опустился на пол, прижался спиной к холодильнику, закрыл глаза.

Внутри него боролись голод, надежда и страх.

Голод говорил: «Выпей её. Она здесь. Она рядом. Никто не узнает».

Надежда шептала: «Она может тебя спасти».

А страх кричал: «Ты не достоин даже её жалости».

Джек открыл глаза, достал нож и сделал новый порез на предплечье. Кровь потекла по руке, капая на земляной пол. Боль перекрыла всё.

Он хотел быть человеком. Ради неё.

Но он знал, что человеком не станет никогда.