Глава 6 ; Чёрный экран и красная правда

Алина ехала по Кладбищенскому проезду в полвторого ночи, когда увидела их.

Сначала она подумала, что ей показалось — дождь размазывал фары встречных машин в мутные кляксы, а усталость после бессонной ночи в «Красной комнате» делала своё дело. Но нет. Она узнала эту машину. Старый чёрный седан без номеров — тот самый, на котором Джек увёз блондинку в красном платье.

Он ехал впереди, метрах в ста, и сворачивал туда же, куда и она — на улицу Мертвецкую, к заброшенному особняку.

— Ты серьёзно? — прошептала Алина, сбавляя скорость и гася фары.

Она не хотела, чтобы он заметил её. Если он почувствует её запах или увидит отражение в зеркале заднего вида — всё. Он либо уедет, либо спрячет девушку, либо сделает что-то похуже. Алина должна была увидеть. Должна была понять, что происходит за стенами этого проклятого дома, когда она там не присутствует.

Она припарковалась в двух кварталах, за поворотом, где её машину не было видно из окон особняка. Достала из бардачка планшет, на который транслировались сигналы с камер, установленных в доме. Две камеры. Одна — в комнате с плащом, вторая — в гостиной на первом этаже. Этого достаточно, чтобы охватить основные точки.

Экран засветился.

Гостиная: пусто. Только старые обои, пятна на полу и луч луны, пробивающийся сквозь выбитое окно.

Вторая камера. Комната с плащом. Пусто. Стул стоит на том же месте, стена с именами зияет чёрными буквами.

Алина ждала. Секунды тянулись как резина. Она слышала, как стучит её сердце — слишком громко, слишком быстро. В зеркале заднего вида отражалось её лицо: бледное, с провалившимися глазами. Она не спала четвёртые сутки. Но сон был не важен. Важно было то, что сейчас произойдёт.

В 01:37 камеры ожили.

Сначала Алина увидела свет. Тусклый, жёлтый — кто-то включил фонарик в гостиной. Луч заметался по стенам, потом замер. В объектив вошёл Джек. Он был без плаща, в той же чёрной рубашке, что и в баре. За руку он вёл девушку.

Ту самую. Блондинку в красном платье. Она шла, слегка покачиваясь — то ли от выпитого в баре, то ли от того, что Джек уже успел взять у неё немного крови по дороге. Она улыбалась. Беззащитно, доверчиво, как ребёнок, которого ведут на аттракцион.

— Красиво здесь, — сказала девушка. Камера не передавала звук, но Алина читала по губам. — Ты здесь живёшь?

Джек что-то ответил, но Алина не разобрала. Он усадил девушку на старый диван, единственный предмет мебели в гостиной, который сохранился более-менее целым. Она рассмеялась, откинулась на спинку, потянулась к нему.

Джек наклонился. Поцеловал её. Сначала нежно, потом всё настойчивее. Его руки скользнули по её плечам, спустились к талии, нащупали молнию платья.

Алина смотрела, не отрываясь. Пальцы впились в планшет так, что экран покрылся рябью.

Платье упало на пол. Девушка осталась в одном белье — чёрном, кружевном, дорогом. Она не стеснялась. Наоборот, выгнулась, подставляя шею.

Джек расстегнул рубашку. Сбросил её на пол. Алина видела его тело впервые при нормальном свете — не в красных вспышках клуба, не в лунных бликах особняка. Он был идеальным. Не человеческим идеальным — скульптурным. Каждая мышца прорисована, будто под кожей не было ни грамма жира, только сталь и сила. Но на груди и на боках — шрамы. Старые, белые, похожие на следы от когтей. Или от ножа.

Он прижал девушку к дивану. Алина отвела взгляд на секунду — и снова посмотрела.

Они занимались этим. Тем, что Алина боялась назвать словом «секс», потому что это было чем-то другим. Джек двигался медленно, почти нежно, но в каждом его движении чувствовалась сдерживаемая сила. Как у хищника, который играет с добычей, прежде чем сломать ей хребет.

Девушка стонала. Алина видела, как открывается её рот, как она запрокидывает голову, как её пальцы впиваются в спину Джека. Ей было хорошо. Слишком хорошо. Так, как не бывает с незнакомцем в заброшенном доме.

Алина смотрела. И ненавидела себя за то, что не может отвернуться.

Потом Джек замер. Наклонился к шее девушки. Поцеловал. Лизнул. И — укусил.

Алина ждала этого. Знала, что это произойдёт. Но когда увидела, как тело девушки выгнулось дугой, как её рот открылся в беззвучном крике — по спине пробежал холод.

Джек пил. Не торопясь, смакуя, как дорогое вино. Его кадык двигался в такт глоткам. Девушка сначала сжимала его плечи, потом руки ослабли. Она перестала стонать. Перестала двигаться. Глаза закрылись.

Алина приблизила изображение на планшете, насколько позволяло разрешение. Девушка была в сознании — нет, не в сознании. В трансе. Её губы шевелились, будто она что-то шептала, но взгляд был пустым, стеклянным.

Джек оторвался от её шеи на секунду. Посмотрел на неё. На его губах блестела кровь. Он сказал что-то — одно слово. Алина прочитала: «Прости».

И снова припал к ране.

На этот раз он пил жадно, глубоко, без той театральной нежности, что была в начале. Его пальцы сжали плечи девушки так, что на коже остались синяки. Он прижимал её к себе, будто боялся, что она исчезнет.

Она не исчезала. Она умирала.

Алина видела, как бледнеет лицо девушки. Как кружево белья становится алым не от крови из раны — от той, что сочилась из пор, проступала сквозь кожу. Джек выпивал её не через укус. Он выпивал её полностью. Клетка за клеткой. Воспоминание за воспоминанием.

Девушка открыла глаза. На секунду — и Алина прочитала в них ужас. Настоящий, животный ужал существа, которое поняло, что происходит, но уже не может кричать.

Руки девушки дёрнулись. Пальцы вцепились в плечи Джека, пытаясь оттолкнуть. Бесполезно. Он был в десять раз сильнее.

Её рот открылся в крике — том самом, который Алина не слышала, но чувствовала всем телом. Крик длился пять секунд. Потом глаза закатились. Тело обмякло.

Джек ещё пил. Минуту. Две. Пока из раны на шее не перестала течь кровь. Пока тело девушки не стало серым, как старая штукатурка на стенах особняка.

Тогда он оторвался. Откинулся на спинку дивана, запрокинул голову, закрыл глаза.

Его лицо изменилось. Оно стало живым. Румяным, почти человеческим. Пропали тени под глазами. Губы налились цветом. Он выглядел сытым. Довольным. Молодым — моложе, чем всегда.

Алина смотрела на него, на мёртвую девушку на диване, на кровавые разводы на его груди — и чувствовала тошноту. Не физическую. Моральную. Её выворачивало от того, что она видела, и от того, что она не могла отвести взгляд.

Джек открыл глаза. Посмотрел прямо в объектив камеры. Улыбнулся. Не той улыбкой, которой улыбался девушке в баре. Другой — горькой, почти извиняющейся.

— Ты всё видела? — сказал он одними губами.

Алина сжала планшет так, что хрустнул пластик корпуса.

Он знал. Он всегда знал о камерах. И он специально привёл девушку в ту комнату, где стояла камера. Чтобы Алина увидела. Чтобы не осталось иллюзий.

Джек встал с дивана, не глядя на тело. Подошёл к камере, наклонился так, что его лицо заняло весь экран.

«Ты хотела знать, кто я, — прочитала Алина по губам. — Теперь знаешь. Я — голод. Я — смерть. И единственная причина, почему ты ещё жива — это то, что твоя кровь для меня как наркотик. А наркоманы не убивают свои дозы. Они их берегут».

Он выпрямился, взял девушку на руки (тело уже начало холодец — Алина видела, как безжизненно болтается голова), и вышел из комнаты. В сторону мусорной комнаты.

Через пять минут камера показала, как он вернулся. Один. Включил фонарик, подошёл к стене с именами, достал нож.

И медленно, аккуратно зачеркнул имя «Алина».

Потом написал новое. Свежим, глубоким резом.

«Сегодня — Сара. Завтра — ?»

Он вышел. Камера зафиксировала пустую комнату, диван с тёмным пятном, стену с тридцатью семью именами — и одно, дрожащее, только что написанное.

Алина сидела в машине, глядя на чёрный экран (планшет разрядился — или сломался от её хватки). Дождь кончился. Начался рассвет. Серый, холодный, без единого луча солнца.

Она не заплакала. Она не закричала. Она достала из бардачка фляжку с виски, сделала большой глоток, потом ещё один.

Потом завела машину и поехала в участок.

Не сдавать Джека. Не давать показания.

Покупать новый планшет. И возвращаться.

Потому что теперь она знала: он не просто вампир. Он — её одержимость. И она — его.

И это никогда не закончится хорошо.