Глава 7 ; Вкус пепла

Она вернулась в особняк на следующую ночь.

Не потому, что была готова. Не потому, что придумала план. А потому, что не могла не вернуться. Тело само привело её сюда, как собаку на место, где зарыта кость. Даже если эта кость — её собственная.

Алина стояла на пороге гостиной, где прошлой ночью Джек убил Сару. Диван был пуст. Пятно от крови отчистили — или оно впиталось в старую обивку настолько глубоко, что стало её частью. В воздухе пахло хлоркой и ещё чем-то сладким, приторным — тем самым запахом лилий, который она учуяла в первую ночь.

— Ты пришла, — раздался голос из темноты.

Джек сидел в углу на полу, привалившись спиной к стене. Без рубашки, босиком, с ножом на коленях. Он выглядел не как сытый хищник, которого Алина видела вчера на записи. Он выглядел… разбитым. Под глазами — синяки, губы потрескались, на груди — свежие царапины, которые он сам нанёс себе ногтями.

— Ты ждал меня, — сказала Алина, не двигаясь с места.

— Я всегда тебя жду. Каждую ночь. Каждую минуту. Даже когда убиваю других, я думаю о том, как ты войдёшь в эту дверь. — Он поднял на неё глаза. В них не было льда. Только пепел. — Ты видела запись.

Утверждение, не вопрос.

— Видела.

— И всё равно пришла.

— Да.

Джек медленно встал, опираясь рукой о стену. Нож он оставил на полу — впервые Алина видела его без оружия. Он сделал шаг к ней, потом другой. Остановился в метре, как будто наткнулся на невидимую стену.

— Ты должна меня ненавидеть, — сказал он.

— Я ненавижу.

— Тогда почему ты здесь? Чтобы убить меня? У тебя есть пистолет. Я безоружен. Серебряная пуля в сердце — и я рассыплюсь. Давай. Сделай это.

Алина не пошевелилась.

— Ты знаешь, почему я не стреляю.

— Скажи.

— Потому что я хочу понять. — Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты убил Сару. Я видела, как она умирала. Я видела её глаза. Она была в ужасе. Но перед этим… перед этим ты занимался с ней любовью. Зачем? Зачем ты даёшь им удовольствие перед смертью? Это делает тебя лучше?

Джек закрыл глаза. Когда он открыл их снова, они были влажными.

— Это не делает меня лучше. Это делает меня честнее. — Он провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с него маску. — Я не насилую. Я не мучаю. Я даю им то, чего они хотят — внимание, нежность, чувство, что они нужны. А потом я забираю то, что мне нужно. Это сделка. Они не знают о последней части, но… — Он замолчал. — Но я знаю. И каждый раз я ненавижу себя за это.

— Недостаточно сильно, чтобы остановиться.

— Голод сильнее ненависти. Ты не понимаешь. Триста лет. Триста лет я просыпаюсь с одним желанием — пить. Пить до тех пор, пока мир не перестанет быть серым. И триста лет я ложусь спать с одним воспоминанием — их лица. Каждое. Я помню каждое лицо.

Алина шагнула вперёд. Один шаг. Расстояние между ними сократилось до полуметра.

— А моё лицо ты запомнишь?

Джек вздрогнул. Физически вздрогнул, как от удара.

— Твоё лицо я не смогу забыть, даже если умру по-настоящему. — Его голос упал до шёпота. — Оно преследует меня. Когда я пью кровь других, я закрываю глаза и представляю, что это ты. Что твои губы шепчут моё имя. Что твои руки сжимают мои плечи. А потом я открываю глаза — и вижу чужое лицо. И мне становится так тошно, что хочется вырвать свою бессмертную душу.

— У тебя есть душа? — спросила Алина. Не насмешливо. Вопрос был настоящим.

Джек медленно поднял руку и прикоснулся к её щеке. Пальцы были ледяными. Алина не отшатнулась.

— Не знаю, — сказал он. — Но если она у меня есть, она принадлежит тебе. С того момента, как ты вошла в этот дом в первую ночь. Я хотел тебя убить. Я приставил нож к твоему горлу. И вдруг понял, что не могу. Не потому, что ты сильнее. А потому, что ты — единственное, что напоминает мне, каково это — быть живым.

— Я не напоминаю. Я — живая. — Алина взяла его за запястье и отвела руку от своего лица. — А ты — нет. Ты — мертвец, который пьёт кровь, чтобы чувствовать тепло. Но внутри тебя пустота. Я видела её вчера. Когда ты убивал Сару, в твоих глазах не было ничего.

— Потому что я смотрел на неё, а видел тебя. — Джек выдернул руку, отошёл к окну. — Если бы она была тобой, я бы не смог. Но она была не тобой. Никто не ты.

Алина смотрела на его спину. Шрамы от когтей, мышцы, перекатывающиеся под бледной кожей. Он был прекрасен. Как яд. Как нож с красивой рукоятью, который режет владельца.

— Что, если я скажу, что не хочу тебя убивать? — тихо сказала она.

Джек резко обернулся.

— Тогда ты глупее, чем я думал.

— Возможно. — Алина села на пол, прямо на грязные доски, прислонилась спиной к стене. — Но я устала бояться. Устала ненавидеть. Устала смотреть на твои убийства через камеру и чувствовать… ревность.

— Ревность?

— Да. Когда я смотрела, как ты трогаешь Сару, как целуешь её, как она стонет под тобой — я хотела быть на её месте. Не в момент смерти. В момент до. Когда она чувствовала тебя. Живого.

Джек медленно опустился на пол напротив неё. Теперь их разделял только метр. Луна светила в разбитое окно, и её свет падал на его лицо, делая его похожим на мраморную маску.

— Ты больна, Алина Ветрова, — сказал он, но в голосе не было насмешки. Только усталая нежность.

— Знаю. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но ты тоже болен. Ты — вампир, который не может убить женщину, потому что она пахнет домом. Мы оба сломаны. Может быть, поэтому мы подходим друг другу.

— Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Я знаю.

— Я всё равно буду убивать. Не тебя. Других. Голод никуда не денется.

— Я знаю.

— И однажды я могу сорваться. Могу напасть на тебя во сне. Могу выпить тебя до капли, а потом ненавидеть себя вечность.

Алина протянула руку и коснулась его колена. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Тогда я буду первой, кого ты пожалеешь после смерти, — сказала она. — Место в очереди уже есть. Твоя Элизабет из 1703 года. Я займу его рядом с ней.

Джек закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Алина поняла, что он плачет. Вампир, убивший сотни людей, сидел на полу заброшенного дома и плакал, как ребёнок.

Она не стала его утешать. Она просто сидела рядом, глядя на луну, и ждала.

Через десять минут он поднял голову. Глаза красные, но сухие.

— Ты останешься до утра? — спросил он.

— А ты не нападёшь на меня?

— Не сегодня.

— Тогда да. Останусь.

Он лёг на пол, положив голову на согнутую руку. Алина осталась сидеть, прислонившись к стене. Между ними — полметра пустоты, заполненной тишиной.

Перед рассветом, когда небо за окном начало сереть, Джек протянул руку и взял её за пальцы. Алина не убрала руку.

Они так и заснули — сидя и лёжа, держась за руки, как дети, которые боятся темноты.

Алина проснулась от холода. Джек исчез. На полу осталась только вмятина от его тела и одна белая лилия, положенная ей на колени.

Она подняла цветок. Он был живым. Свежим. С каплями росы.

На лепестке кто-то вывел кровью: «До завтра».

Алина прижала лилию к губам. Цветок пах так же, как Джек в первую ночь — смертью и чем-то сладким, отчего кружилась голова.

Она не поехала домой. Она осталась в особняке. Ждать ночи.

Ждать его.