Глава 15. Невысказанное

Разговор о браке, начатый и не завершённый в тот вечер в додзё, повис между ними невидимой тяжестью на следующие несколько недель. Юки замечала перемену не только в себе, но и в Кэнджи - их тренировки, прежде наполненные лёгкостью, приобрели новую, почти болезненную осторожность, будто оба они старательно избегали не столько ударов клинка, сколько тем, способных вновь всколыхнуть невысказанное.

Зима вступила в свои права окончательно - снегопады участились, тренировочный двор заносило так, что приходилось расчищать его каждое утро прежде, чем гарнизон мог приступить к обычным упражнениям, а додзё, единственное отапливаемое небольшой печью помещение, стало для Юки не просто местом тренировок, а редким островом тепла и относительного покоя посреди холодной, неопределённой зимы её новой жизни.

Она заметила, что переговоры о браке сестры Кэнджи, Аямэ, продвигались стремительно - свадьбу назначили на раннюю весну, и приготовления, хоть и не касавшиеся напрямую гарнизона, всё же ощущались во всей атмосфере замка: усиленные меры предосторожности перед визитом делегации из дома Мацудайра, дополнительные тренировки почётного караула, общее напряжение среди слуг и вассалов, готовящихся к событию, которое должно было закрепить союз, ради которого некогда был принесён в жертву дом Тэрада.

Юки старалась не думать об иронии этого положения - она, дочь человека, убитого ради этого самого союза, теперь жила в стенах замка, готовящегося отпраздновать его окончательное закрепление, - но мысль эта возвращалась к ней снова и снова, особенно в те моменты, когда она видела Кэнджи, всё более погружённого в подготовительные хлопоты, всё более отдалённого от неё физически, хотя, как ей казалось, не эмоционально.

---

Момент истинной откровенности настал случайно, поздним вечером, когда снежная буря заперла большую часть гарнизона в казармах, а додзё, обычно пустующее в такую погоду, неожиданно оказалось убежищем для них обоих, искавших, каждый по своей причине, немного уединения от шумной суеты замка.

Юки пришла первой, воспользовавшись затишьем, чтобы потренироваться в тишине, - а когда дверь додзё скрипнула, впуская порыв ледяного ветра вместе с фигурой Кэнджи, странным образом не удивилась, будто ожидала именно этой встречи, хотя разум её отказывался признавать подобное ожидание вслух.

- Не думал, что кто-то ещё окажется настолько безумен, чтобы тренироваться в такую погоду, - сказал он, отряхивая снег с плеч и закрывая за собой дверь, отсекая большую часть завывающего снаружи ветра.

- Не думала, что молодой господин найдёт время для додзё, учитывая приготовления к свадьбе сестры, - ответила Юки, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя внутреннее напряжение последних недель делало эту лёгкость почти неестественной.

Кэнджи невесело усмехнулся, подходя ближе к небольшой печи, единственному источнику тепла в помещении.

- Именно поэтому я и здесь, - признался он. - Приготовления сводят меня с ума. Бесконечные обсуждения протокола, подарков, порядка церемоний - всё, что угодно, лишь бы не задумываться о том, что моя сестра выходит замуж за человека, которого видела от силы три раза в жизни, ради союза, купленного ценой чужой крови.

Юки молчала, чувствуя тяжесть этих слов сильнее, чем ожидала, - не как отвлечённое философское наблюдение, а как прямое напоминание о собственной истории, о собственной семье, принесённой в жертву тем же самым политическим расчётам, что теперь определяли судьбу Аямэ.

- Прости, - сказал Кэнджи, заметив, как изменилось её лицо. - Я не подумал, насколько это может задеть тебя.

- Всё в порядке, - ответила она, хотя это было не совсем правдой. - Это часть того мира, в котором мы оба живём, нравится нам это или нет.

---

Они сидели у печи молча некоторое время, слушая, как снаружи завывает метель, - и в этой вынужденной близости, в тепле небольшого огня, разделяющего пространство между ними, Юки почувствовала, как привычная сдержанность, годами служившая ей защитой, начинает давать трещины более глубокие, чем позволяла себе прежде.

- Могу я спросить тебя кое-что личное? - произнёс наконец Кэнджи, нарушая молчание.

- Спрашивай, - ответила Юки, готовясь, впрочем, к возможности не ответить, если вопрос окажется слишком болезненным.

- Что ты чувствуешь, когда думаешь о моём отце теперь? - спросил он. - Прошло почти четыре месяца с той ночи у святилища. Ты видишь его каждый день на смотрах гарнизона, слышишь о его попытках исправить содеянное. Изменилось ли хоть что-то внутри тебя за это время?

Юки задумалась над вопросом дольше, чем ожидала от себя, - три года она носила свою ненависть как единственную определяющую черту собственной идентичности, и признание любых изменений в этом чувстве казалось ей почти предательством памяти родителей.

- Не знаю, простила ли я его, - сказала она наконец, тщательно подбирая слова. - Не думаю, что когда-либо смогу простить полностью - есть вещи, которые невозможно исправить никаким искуплением, сколь бы искренним оно ни было. Но я начинаю видеть в нём не просто чудовище из моих воспоминаний, а человека, способного нести груз собственных ошибок. Это не прощение. Но, возможно, начало чего-то похожего на понимание.

- А что ты чувствуешь ко мне? - спросил Кэнджи тихо, и вопрос этот, произнесённый прямо, без обиняков, застал Юки врасплох сильнее, чем она готова была признать.

---

Она долго молчала, глядя в огонь, чувствуя, как сердце, вопреки всем годам дисциплины, бьётся быстрее обычного, - и когда наконец заговорила, голос её прозвучал тише, чем она намеревалась.

- Я не знаю, как ответить на этот вопрос, не признав того, что я старательно избегала признавать все эти месяцы, - сказала она. - Ты сын человека, убившего мою семью. По всем законам чести, по всему, чему учил меня Хёго, я не должна испытывать к тебе ничего, кроме настороженности, необходимой для выполнения моей первоначальной цели. И всё же...

Она замолчала, не находя в себе достаточно смелости закончить фразу, начатую с такой неожиданной для неё самой откровенностью.

- И всё же? - тихо повторил Кэнджи, придвигаясь чуть ближе, хотя расстояние между ними всё ещё оставалось достаточным, чтобы обоим было куда отступить, если потребуется.

- И всё же я не могу отрицать, что ты стал значить для меня больше, чем я готова была допустить, - закончила Юки наконец, чувствуя, как эти слова, произнесённые вслух впервые, отзываются в груди одновременно облегчением и страхом перед последствиями подобного признания. - Больше, чем просто друг по оружию. Больше, чем просто случайное знакомство, возникшее из необходимости моего плана.

Кэнджи молчал несколько долгих мгновений, и в этой тишине Юки почувствовала, как её обычная холодная сдержанность, служившая ей щитом три года, впервые кажется недостаточной защитой против того, что происходило между ними в этом небольшом, освещённом огнём печи додзё, отрезанном от остального мира снежной бурей.

- Я чувствую то же самое, - сказал он наконец, и в голосе его прозвучала та же смесь облегчения и тревоги, что терзала и её саму. - С того самого дня, когда ты продержалась против меня сотню ударов. Даже не зная твоего настоящего имени, я знал, что в тебе есть что-то, чего я не встречал прежде ни в ком другом.

- Это не может привести ни к чему хорошему, - сказала Юки, хотя, произнося эти слова, чувствовала их фальшь острее, чем когда-либо прежде. - Твой отец готовит переговоры о новых союзах. Твоя собственная судьба, вероятно, будет решена подобным же образом, независимо от того, чего хотим мы оба. А между нами всё ещё стоит тень того, что случилось три года назад, - тень, которую, возможно, невозможно полностью развеять, сколько бы времени ни прошло.

- Знаю, - согласился Кэнджи, и в его голосе не было отрицания реальности, лишь тихая, упрямая решимость. - Но я устал жить исключительно тем, что диктует мне долг, Юки. Хотя бы раз в жизни я хочу выбрать что-то для себя, а не для клана.

Юки посмотрела на него - по-настоящему посмотрела, впервые позволяя себе увидеть в нём не сына врага, не удобное прикрытие для трёхлетнего плана, а человека, чья честность и открытость медленно, но неумолимо разрушали ту самую холодную броню, что она выстраивала вокруг себя с той страшной ночи, когда сгорела усадьба Тэрада.

Она не была готова полностью раствориться в этом чувстве - годы дисциплины и боли не исчезали за один откровенный разговор у печи в снежную ночь, - но что-то внутри неё, прежде наглухо закрытое, теперь оставалось приоткрытым чуть шире, чем прежде, впуская внутрь тепло, которого она не позволяла себе испытывать очень долго.

- Тогда, может быть, - сказала она тихо, - нам обоим стоит хотя бы попробовать.