Глава 8. Девять дней

После разговора в додзё Юки начала замечать то, что прежде успешно игнорировала, - как часто её мысли, вопреки трёхлетней дисциплине, соскальзывали к Кэнджи в моменты, когда она должна была думать исключительно о плане, о расщелине у святилища, о том, каким именно движением клинка оборвёт жизнь его отца через девять, потом восемь, потом семь дней.

Она удвоила тренировки, будто физическое изнеможение могло выжечь из головы всё лишнее, - но даже стоя по пояс в холодном ручье за казармами, повторяя базовые стойки до дрожи в руках, она ловила себя на том, что вспоминает не наставления Хёго, а тон голоса Кэнджи, когда тот говорил о матери, - тон, лишённый той расчётливой холодности, которую она ожидала найти в каждом Кагэмару без исключения.

«Это ничего не меняет», - повторяла она себе, снова и снова, будто эти слова, произнесённые достаточно часто, могли стать правдой сами по себе. Кэнджи не был мишенью её мести - им был его отец, и то, что сын оказался не тем чудовищем, каким она рисовала себе всю семью Кагэмару три года подряд, не отменяло преступления, за которое всё ещё предстояло заплатить.

И всё же по ночам, лёжа без сна на тонком тюфяке в казарменном полумраке, она задавала себе вопрос, на который у неё не было готового ответа: что случится с Кэнджи после того, как она убьёт его отца? Останется ли он невредимым свидетелем чужой мести - или его собственная жизнь рухнет вместе с властью клана, которую унаследует хаос борьбы за власть после гибели главы дома?

Она не позволяла себе додумывать этот вопрос до конца.

---

За семь дней до полнолуния Хатиро назначил внеочередной смотр гарнизона - Рюноскэ Кагэмару лично прибыл в казармы проверить готовность воинов перед предстоящим визитом посланников соседнего клана, важным для дальнейших переговоров о новых союзах.

Юки стояла в строю вместе с остальными воинами, глядя, как Рюноскэ медленно проходит вдоль рядов, оценивая выправку, оружие, дисциплину каждого - тот же холодный, расчётливый взгляд, каким он смотрел на неё в день первой встречи в кабинете, тот же взгляд, каким, должно быть, смотрел на её отца в ночь предательства, прежде чем отдать приказ атаковать.

Когда он поравнялся с ней, задержавшись на мгновение дольше, чем на других, что-то внутри Юки натянулось до предела - настолько, что ей пришлось приложить сознательное усилие, чтобы удержать лицо неподвижным, руки - спокойными, дыхание - ровным, как учил её Хёго перед самыми опасными боями.

- Кента, - произнёс Рюноскэ, будто вспоминая имя. - Сын рассказывает, вы держитесь против него дольше любого в гарнизоне.

- Мне повезло с наставником, - повторила Юки заученную фразу, склоняя голову.

- Повезло дому Кагэмару, что вы решили служить нам, - сказал Рюноскэ с той же лёгкой, ничего не значащей вежливостью, с какой говорил бы с любым ценным вассалом, и двинулся дальше вдоль строя, не подозревая, что стоял на расстоянии вытянутой руки от человека, поклявшегося три года назад его убить.

Юки простояла в строю остаток смотра, чувствуя, как медленно, по капле, возвращается способность дышать нормально, - и в этот момент, глядя вслед удаляющейся фигуре Рюноскэ, она вновь ощутила ту самую холодную ясность цели, которая привела её сюда: не сомнение, не жалость, а простое, неопровержимое знание того, что этот человек заслуживает смерти за то, что сделал с её семьёй.

Всё остальное - Кэнджи, его доброта, его слова о матери - было лишь осложнением, которое ей предстояло преодолеть, а не причиной для отступления.

---

В ночь накануне полнолуния, за день до того, как Юки планировала занять позицию у святилища, Кэнджи снова нашёл её в додзё - на этот раз с необычным для него напряжением во взгляде, будто он собирался сказать что-то, что давалось ему нелегко.

- Отец завтра идёт к святилищу, как обычно в полнолуние, - сказал он без предисловий. - Я хотел спросить, не составишь ли ты мне компанию в тот вечер. Не там - здесь, в замке. Я думал, может, выпьем саке, поговорим не о мечах для разнообразия.

Юки почувствовала, как земля будто уходит из-под ног - не от страха разоблачения, а от жестокой иронии момента: единственный вечер, когда Кэнджи предложил ей нечто похожее на дружеский, почти личный жест, оказался тем самым вечером, когда она планировала убить его отца.

- Я не могу, - сказала она резче, чем намеревалась, и тут же попыталась смягчить тон. - У меня есть дело этим вечером. Личное.

Кэнджи внимательно посмотрел на неё, и на мгновение Юки испугалась, что он увидит в её глазах больше, чем ей хотелось бы показать.

- Хорошо, - сказал он наконец, не настаивая, хотя лёгкое разочарование в его голосе было трудно не заметить. - В другой раз.

- В другой раз, - эхом откликнулась Юки, зная, что произносит слова, которые, возможно, никогда не смогут стать правдой - потому что после завтрашней ночи, если всё пойдёт по плану, либо она будет вынуждена бежать из земель Кагэмару прежде, чем её раскроют, либо, если план провалится, эта ночь может стать последней в её собственной жизни.

Она смотрела, как Кэнджи уходит из додзё, и впервые за три года почувствовала нечто, отдалённо напоминающее сожаление, - не о цели, которую она преследовала с того самого пожара, а о том, что путь к этой цели неизбежно требовал предать доверие человека, который, сам того не зная, стал единственным светлым пятном в её жизни после гибели семьи.

«Это не имеет значения», - сказала она себе снова, беря деревянный меч и возвращаясь к тренировке с удвоенной, почти яростной силой. Завтра ночью три года ожидания закончатся. А всё остальное - сожаления, сомнения, необъяснимая тяжесть в груди при мысли о разочаровании в глазах Кэнджи - должно было остаться позади, как оставалось позади всё, что мешало ей двигаться вперёд с той самой ночи, когда сгорела усадьба Тэрада.