Глава 12. Утро после
Рассвет пришёл слишком быстро для Юки, почти не сомкнувшей глаз за короткие часы, оставшиеся после возвращения в казармы. Она поднялась вместе с остальными воинами гарнизона, механически выполняя утренний ритуал - умывание у колодца, построение перед тренировкой, - но каждое движение давалось ей с ощущением полной оторванности от собственного тела, будто часть её всё ещё стояла на площадке перед святилищем, не в силах поверить, что меч, занесённый над Рюноскэ Кагэмару, так и не опустился.
Хатиро, проводивший утреннюю тренировку, дважды окликнул её за рассеянность - то, чего прежде за безупречно дисциплинированным ронином Кентой не водилось, - и Юки, стряхивая оцепенение, заставила себя сосредоточиться на привычных движениях, хотя разум упрямо возвращался к событиям минувшей ночи.
- Ты сама не своя сегодня, - заметил один из воинов гарнизона за завтраком, разделяя с ней рис и маринованные овощи, - не заболела?
- Плохо спалось, - коротко ответила она, и это, по крайней мере, было единственной абсолютной правдой, произнесённой ею за всё утро.
Она ловила себя на том, что ищет взглядом Кэнджи среди утренней суеты замкового двора, хотя не была уверена, чего именно ожидает от этой встречи - подтверждения, что вчерашняя ночь не была лишь порождением измученного тремя годами ожидания разума, или, напротив, страшилась увидеть в его глазах то самое разочарование, о котором он говорил у святилища, теперь без смягчающего эффекта лунного света и потрясения момента.
Кэнджи не появился ни на утренней тренировке, ни за завтраком - и это отсутствие, растянувшееся на весь первый день, ощущалось Юки почти физически, как незакрытая рана, которую она сама не ожидала счесть настолько болезненной.
---
Она увидела его лишь на второй день, поздно вечером, когда, задержавшись в опустевшем додзё по давно устоявшейся привычке, услышала знакомые шаги за спиной.
- Ты избегал меня, - сказала она, не оборачиваясь, продолжая механически повторять отработанную комбинацию.
- Мне нужно было время, - ответил Кэнджи, останавливаясь у входа в додзё, не решаясь войти дальше. - Узнать, что твой отец убил семью человека, которого ты называла другом, - это не то, с чем справляешься за одну ночь, Юки.
Услышав своё настоящее имя, произнесённое вслух в стенах додзё, где до этого её знали лишь как Кенту, Юки наконец обернулась к нему, опуская меч.
- Как ты? - спросила она, и вопрос прозвучал неуклюже, непривычно для неё - три года она не задавала подобных вопросов никому, кроме себя самой, в редкие моменты, когда позволяла себе роскошь сомнения.
Кэнджи невесело усмехнулся, входя наконец в додзё и опускаясь на скамью у стены.
- Честно? Я не знаю. Я провёл последние два дня, пытаясь понять, как жить с тем, что узнал. Отец, которого я уважал всю жизнь, - детоубийца, предатель, скрывавший это годами под маской благородства. Друг, которому я доверял больше, чем кому-либо в гарнизоне, - женщина, планировавшая убить моего отца, используя нашу дружбу как прикрытие.
- Я не использовала нашу дружбу, - тихо возразила Юки, садясь напротив него на почтительном расстоянии. - По крайней мере, не намеренно. Я пришла сюда с единственной целью - найти способ добраться до твоего отца. Я не ожидала... - она замялась, подбирая слова, непривычные для её обычно сдержанного лексикона, - не ожидала, что дружба с тобой станет чем-то большим, чем удобное прикрытие.
Кэнджи посмотрел на неё внимательнее, что-то в его взгляде дрогнуло - не от обиды, а от узнавания честности, редкой в её словах после стольких месяцев тщательно выстроенной лжи.
- И чем же она стала? - спросил он тихо.
Юки помедлила с ответом дольше, чем позволяла себе обычно, - три года учили её быстрым, чётким решениям в бою, но не подготовили к разговорам подобного рода, требующим признаний, на которые она не привыкла отваживаться.
- Не знаю, - сказала она наконец, и это была правда, хотя далеко не полная. - Знаю только, что твои слова у святилища - о том, что ты не хочешь видеть, как я убиваю твоего отца, - заставили меня опустить меч, когда три года тренировок и решимости не смогли бы этого сделать в одиночку.
---
Тишина повисла между ними - не враждебная, но и не полностью спокойная, тишина двух людей, пытающихся понять, что осталось от их отношений после того, как ложь, лежавшая в их основе, была раскрыта до конца.
- Отец хочет поговорить с тобой снова, - сказал наконец Кэнджи, меняя тему на более практическую. - Не сегодня, но скоро. Он созвал ближайших советников - не всех, только тех, кому безоговорочно доверяет, - чтобы обсудить, как... как исправить хотя бы часть того, что было разрушено три года назад.
- Исправить? - Юки невольно горько усмехнулась. - Он вернёт мне родителей? Вернёт дом, сгоревший той ночью?
- Нет, - признал Кэнджи. - Но, возможно, есть другие способы - не стереть прошлое, а хотя бы не позволить ему разрушить и будущее тоже. Он упоминал что-то о признании тебя формально частью дома, о выделении земель, принадлежавших некогда семье Тэрада, если они ещё существуют в каком-то виде, о публичном признании вины перед теми немногими, кто помнит истинную историю той ночи.
- Это ничего не меняет, - повторила Юки слова, произнесённые ею у святилища, хотя произносила их теперь с меньшей уверенностью, чем прежде.
- Может быть, - согласился Кэнджи. - Но что, если это начало чего-то, а не конец? Что, если, вместо того чтобы искать финальную точку в этой истории - либо смерть отца, либо полное прощение, которое ты не готова дать, - есть путь где-то посередине, требующий времени, а не одного решительного действия?
Юки задумалась над его словами, чувствуя, как что-то внутри неё, закалённое тремя годами дисциплины и единственной цели, медленно, неохотно поддаётся этой новой, непривычной логике - логике не возмездия, а постепенного, неопределённого процесса, лишённого чёткого финала, к которому она стремилась столько лет.
- Я не знаю, способна ли я на терпение подобного рода, - призналась она наконец. - Три года я жила единственной мыслью. Теперь ты просишь меня отказаться от неё в пользу неопределённости, которая может никогда не привести к настоящему разрешению.
- Я не прошу тебя отказаться от боли, которую ты несёшь, - тихо ответил Кэнджи. - Я прошу дать шанс тому, что может вырасти из этой боли, если не позволить ей полностью тебя определить.
---
Они просидели в додзё ещё долго той ночью, разговаривая - впервые за всё время их знакомства - не о технике боя, не о поверхностных деталях гарнизонной жизни, а о вещах более глубоких: о матери Кэнджи, чью смерть он до сих пор не полностью пережил; об отце Юки, о его тихой, но непреклонной любви, скрытой за строгими запретами касательно меча; о Дзюдзо, отдавшем последние силы, чтобы довести её до безопасности гор Кисо; о трёх годах в хижине Хёго, о человеке, чьё имя она до сих пор не решалась произнести вслух перед кем-либо в клане Кагэмару, опасаясь навлечь на своего учителя опасность мести со стороны дома, чью главу она когда-то планировала убить.
Это была первая по-настоящему честная беседа между ними, лишённая масок и стратегических расчётов, - и, покидая додзё далеко за полночь, Юки поймала себя на мысли, что впервые за три года почувствовала себя не просто орудием мести, воспитанным для единственной цели, а кем-то более сложным, способным на разговор, на честность, возможно, даже на что-то похожее на доверие, которое она давно считала роскошью, недоступной ей после гибели семьи.
Она не была готова признать это чувство более полно - три года дисциплины не исчезали за одну ночь разговоров, - но трещина, впервые появившаяся у святилища, теперь стала немного шире, впуская внутрь неё нечто, чему предстояло либо разрастись во что-то значимое, либо быть безжалостно подавлено, если обстоятельства потребуют вернуться к холодной решимости, которая привела её в земли Кагэмару три месяца назад.