Глава 2. Пепел и дорога

Юки не помнила, как оказалась за пределами горящей усадьбы. Память сохранила лишь обрывки: жар додзё, обжигающий даже на расстоянии; чья-то рука, схватившая её за плечо и потащившая прочь — Дзюдзо, с почерневшим от гари лицом, тащил её через задний двор, туда, где в заборе была узкая щель, известная только слугам; голос матери, зовущий её по имени откуда-то из глубины горящего дома, — голос, который оборвался прежде, чем Юки успела откликнуться.

— Не оборачивайся, — прохрипел Дзюдзо, когда они наконец выбрались на рисовое поле за усадьбой, скрытые темнотой и стеной дождя, который снова начался, будто небо решило довершить то, что не успел огонь. — Слышишь меня? Что бы ты ни услышала — не оборачивайся.

Юки обернулась.

Усадьба Тэрада горела целиком — додзё, главный дом, амбары, — и в свете этого пожара она в последний раз увидела фигуры воинов под флагом с тремя кругами, методично, без спешки, довершающих то, ради чего пришли. Крика матери больше не было слышно. Не было слышно вообще ничего, кроме треска пламени и дождя, — и в этой тишине Юки поняла, что где-то в последние минуты перестала быть дочерью дома Тэрада и стала никем.

Дзюдзо силой развернул её и потащил дальше, в сторону леса, единственной своей рукой сжимая её запястье так крепко, что на коже наутро остались синяки.

Они шли всю ночь и весь следующий день, останавливаясь только тогда, когда старик не мог больше идти сам. К вечеру второго дня, укрывшись в заброшенном святилище на окраине леса, Дзюдзо, тяжело опустившись на земляной пол, впервые за долгое время заговорил не приказами, а обычными словами.

— Твой отец знал, что этот день придёт, — сказал он, глядя не на неё, а куда-то в темноту святилища. — Может, не сегодня, не так — но знал. Кланы Сэнгоку не хранят верность дольше, чем она им выгодна.

— Тогда почему он не готовился? — Голос Юки прозвучал резче, чем она хотела. — Почему запрещал мне единственное, что могло бы нас спасти?

Дзюдзо долго молчал, и в этом молчании Юки впервые услышала не привычную сдержанность старого слуги, а что-то похожее на вину.

— Потому что он видел в тебе Такео, — сказал он наконец. — И боялся потерять второй раз то же самое.

Это имя, произнесённое вслух впервые с той ночи, ударило больнее, чем Юки ожидала. Она отвернулась, пряча лицо, хотя в темноте святилища это едва ли имело значение.

— Он мёртв, Дзюдзо. Отец мёртв. Мать, скорее всего, тоже. И единственное, что у меня осталось, — это то, чему ты меня научил за конюшней.

— Тогда используй это правильно, — сказал старик, и впервые за два дня в его голосе прозвучала не усталость, а нечто похожее на решимость. — Не как оружие ярости. Ярость убьёт тебя раньше, чем ты доберёшься до Кагэмару.

— Ты знаешь, куда мне идти?

Дзюдзо покачал головой.

— Я знаю только то, что моих сил тебя научить больше не хватит. Я был конюхом с одной рукой, Юки, а не мастером меча. То, что я показал тебе, — лишь азбука. Тебе нужен настоящий учитель, если ты хочешь дожить до встречи с Кагэмару, а не просто умереть быстрее, чем твой отец.

— Тогда где мне его найти?

Старик долго смотрел на огонь, который они рискнули развести внутри полуразрушенного святилища.

— Ходят слухи о ронине в горах Кисо. Человек по имени Хёго. Когда-то он был одним из лучших мечников школы Итто-рю — пока его не изгнали за то, о чём я слышал лишь обрывки: то ли за убийство ученика на дуэли, которую не следовало проводить, то ли за отказ выполнить приказ учителя. С тех пор он живёт один, подальше от людей, и, говорят, берёт учеников — но только тех, кому нечего терять.

— Мне нечего терять, — сказала Юки, и, произнося это, впервые за два дня почувствовала не горе, а что-то более твёрдое, на чём можно было устоять.

---

Путь в горы Кисо занял двенадцать дней. Дзюдзо, чьё здоровье и без того было подорвано годами и одной рукой, слабел с каждым днём пути, но упрямо отказывался остаться в какой-либо из придорожных деревень, через которые они проходили.

— Я обещал твоему отцу, — сказал он однажды вечером, когда Юки, заметив, как тяжело он дышит, предложила остановиться подольше, — что если с домом Тэрада что-то случится, я доведу тебя туда, где ты будешь в безопасности. Я не нарушу это обещание из-за больной ноги.

Она не стала спорить — не потому, что не заметила, как сильно он сдал, а потому что понимала: для Дзюдзо это было не просто обещание, а последнее, что связывало его с человеком, которому он служил всю жизнь.

Додзё в горах Кисо оказалось вовсе не додзё, а полуразрушенной хижиной на склоне, окружённой соснами, — жилище человека, который явно не ждал гостей и не особенно хотел их видеть. Хёго, когда они наконец нашли его, чинил крышу хижины, и первое, что он сделал, увидев их на тропе, — потянулся за мечом, прислонённым к стене.

— Если вы за долгом, — сказал он, не отрывая руки от рукояти, — то опоздали на три года. Мне нечем платить.

— Мы не за долгом, — ответил Дзюдзо, тяжело опираясь на посох, который вырезал себе в первые дни пути. — Эта девушка ищет учителя.

Хёго окинул Юки взглядом — не оценивающим, как смотрели на неё в усадьбе гости отца, выбирая невесту для сыновей, а холодным и почти безразличным, как смотрят на инструмент, прежде чем решить, стоит ли он того, чтобы его поднимать.

— Я не учу детей, — сказал он наконец.

— Мне семнадцать лет, — ответила Юки, впервые за долгое время повышая голос. — Мой отец мёртв. Моя мать, скорее всего, тоже. Клан, которому три поколения доверяла моя семья, сжёг мой дом и убил всех, кто был мне дорог. Я не ребёнок, ищущий развлечения. Я ищу способ выжить достаточно долго, чтобы убить тех, кто это сделал.

Что-то в её голосе — не гнев, а именно ледяная ясность, с которой она произнесла последние слова, — заставило Хёго опустить руку от меча. Он долго молчал, разглядывая её так, будто искал в её лице подтверждение сказанному.

— Месть — плохая причина, чтобы держать меч, — сказал он наконец. — Она делает тебя предсказуемой. А предсказуемых убивают первыми.

— Тогда научи меня быть непредсказуемой.

Хёго усмехнулся — впервые за весь разговор, коротко и почти против воли.

— Посмотрим, сколько ты продержишься до первого снега, — сказал он, поворачиваясь обратно к крыше. — Если доживёшь — поговорим об учёбе всерьёз.

Дзюдзо, стоявший рядом, тихо выдохнул — то ли от облегчения, то ли от того, что все силы, которые он держал в себе последние двенадцать дней ради этого момента, наконец позволили себе иссякнуть. Он не дожил до утра — сердце старика, слишком долго державшееся на упрямстве и чувстве долга, остановилось во сне, в нескольких шагах от хижины, которую он искал столько дней.

Юки похоронила его сама, на склоне горы, под соснами, без церемоний и молитв, которые не умела произносить правильно, — только с обещанием, произнесённым вслух, будто он мог его услышать: что она не потратит то, что он для неё сделал, впустую.

На следующее утро она впервые взяла в руки настоящий меч, который дал ей Хёго, и её обучение началось.