Глава 9. Ночь полнолуния

День перед задуманной местью тянулся невыносимо медленно. Юки провела его так же, как проводила бы любой другой день службы в гарнизоне, - тренировки на рассвете, обычные обязанности, короткий обмен репликами с другими воинами за обедом, - но каждое действие давалось ей с усилием человека, идущего по тонкому льду, зная, что под ним чёрная вода.

Она несколько раз ловила на себе взгляд Хатиро, десятника, будто тот замечал в ней непривычное напряжение, но списывала это на обычную наблюдательность старого воина, а не на подозрение. С Кэнджи она в тот день почти не пересекалась - то ли случайно, то ли потому что он сам, после вчерашнего отказа, решил дать ей пространство, не понимая, что пространство было последним, чего Юки хотела в день, когда ей отчаянно нужно было отвлечься от собственных мыслей.

К вечеру, когда солнце начало клониться за горизонт, окрашивая небо над замком в тревожные оттенки багрового и золотого, Юки удалилась в укромный угол за конюшнями, где хранила свёрток с настоящим боевым мечом - тем самым, что подарил ей Хёго, спрятанным всё это время под слоем сена, недоступным для случайных глаз.

Она проверила клинок в последний раз, проведя пальцем по лезвию с той же сосредоточенностью, с какой Хёго учил её проверять оружие перед серьёзным боем, - ни единой зазубрины, ни следа ржавчины, идеально готовый исполнить то, ради чего был выкован много лет назад безымянным учителем давно погибшего ронина.

«Кто видит раньше - побеждает раньше», - вспомнила она слова Хёго, пряча меч под тёмным плащом, который позаимствовала у одного из воинов гарнизона под предлогом холодной ночи. - «Остальное - просто исполнение».

Она выскользнула из казарм, когда стемнело окончательно, воспользовавшись сменой стражи как прикрытием, - годы наблюдений за распорядком замка окупились именно в этот момент, когда она без затруднений миновала внешние посты и углубилась в лес, ведущий к холму со святилищем.

---

Луна в ту ночь была почти идеально круглой, заливая лес серебристым светом, пробивающимся сквозь кроны сосен неровными пятнами. Юки заняла позицию в расщелине между камнями, которую присмотрела заранее, - достаточно скрытую, чтобы остаться незамеченной, достаточно близкую к площадке перед алтарём, чтобы одним быстрым движением преодолеть расстояние до цели.

Она ждала, считая удары сердца так же, как в детстве считала капли дождя за стеной родного дома, - привычка, которая теперь, годы спустя, служила не для того, чтобы заглушить чужие голоса, а чтобы удержать собственный разум от паники, грозившей захлестнуть её в последние минуты перед тем, что должно было стать кульминацией всей её жизни после пожара.

Время текло медленно и вязко, как густой мёд, - и в эти долгие минуты ожидания Юки против воли вспоминала не отца, не мать, не ночь предательства, а совсем другое: смех Кэнджи в додзё, его слова о матери, лёгкое разочарование в голосе, когда она отказалась провести с ним этот вечер.

Она отогнала эти мысли усилием воли, напомнив себе - так же, как повторяла последние девять дней, - что человек, которого она собирается убить этой ночью, лишил её точно такого же права: права на смех, на семью, на нормальную жизнь, которую она могла бы прожить, если бы не предательство, разрушившее всё в одну ночь три года назад.

Наконец, когда луна поднялась достаточно высоко, Юки услышала шаги на тропе - размеренные, спокойные, шаги человека, привыкшего ходить этим путём годами и не ожидающего опасности на земле, принадлежащей его собственному клану.

Рюноскэ Кагэмару появился на площадке перед святилищем один, без стражи, без свиты, в простом тёмном хаори, лишённом каких-либо знаков отличия, - обычный человек, пришедший почтить память предков, а не властитель могущественного дома, каким Юки видела его на смотре гарнизона несколько дней назад.

Он остановился перед алтарём, зажёг курительные палочки, поставил их в специальную подставку с той неспешной сосредоточенностью, с какой люди выполняют ритуалы, ставшие частью их существа за долгие годы повторения. Юки, наблюдая за ним из тени расщелины, почувствовала, как рука сама тянется к рукояти меча, - три года ожидания сжались в этот единственный момент, и всё, что оставалось сделать, - это выйти из тени и нанести удар, пока он безоружен и не подозревает об опасности.

Она не сделала этого сразу.

---

Что-то удерживало её - не страх, три года с Хёго вытравили из неё большую часть страха перед боем, а нечто более сложное, некое желание понять, прежде чем действовать, узнать наверняка, что перед ней действительно человек без раскаяния, заслуживающий смерти без малейшего сомнения.

Рюноскэ, закончив с курительными палочками, опустился на колени перед алтарём, и в тишине ночи Юки расслышала его голос - тихий, обращённый не к ней, не к кому-либо ещё, а к самому алтарю, к памяти предков или, возможно, к кому-то, кого он потерял.

- Прости меня, - произнёс он, и эти слова, произнесённые с неожиданной для Юки тяжестью, заставили её замереть в тени ещё на мгновение дольше. - Три года прошло, а я всё ещё не нахожу покоя.

Юки не сразу поняла, к кому обращены эти слова, - но интуиция, отточенная годами чтения противника в бою, подсказывала: он говорил не абстрактно, а о чём-то конкретном, о каком-то грузе, который нёс на себе с той самой ночи, когда сгорела усадьба Тэрада.

- Я говорил себе, что выбора не было, - продолжал Рюноскэ, всё ещё стоя на коленях спиной к расщелине, где притаилась Юки. - Что дом Тэрада стал слишком слаб, чтобы оставаться полезным союзником, что более сильный союз с домом Мацудайра требовал жертвы, которую я счёл необходимой. Но нет ночи, чтобы я не видел лицо Норимасы в момент, когда понял, что я предал его.

Юки почувствовала, как холод, сковывавший её решимость последние недели, на мгновение дал трещину - не от жалости, а от ярости, вспыхнувшей с новой силой при звуке имени отца, произнесённого устами его убийцы. Три года она представляла себе этот момент как акт холодного, безэмоционального возмездия, но услышанное сейчас пробудило в ней нечто более первобытное - ту самую неконтролируемую ярость, против которой предупреждал её Хёго после боя с разбойниками.

«Не сейчас, - сказала она себе, стискивая рукоять меча до боли в пальцах. - Не дай ярости управлять тобой».

- Дочь Норимасы, - продолжал Рюноскэ, и от этих слов у Юки перехватило дыхание, - я слышал, что ей удалось бежать той ночью. Иногда я думаю, что если бы она когда-нибудь встала передо мной с мечом в руках, требуя ответа, я бы не стал защищаться. Есть долги, которые невозможно оплатить извинениями, - только кровью.

Тишина, повисшая после этих слов, казалась Юки оглушительной. Она стояла в тени, сжимая меч, и впервые за три года почувствовала не только ярость, но и растерянность - человек, которого она пришла убить, оказался не тем бездушным чудовищем, каким она рисовала его в своём воображении все эти годы, а кем-то, раздираемым виной настолько, что был готов принять смерть от её руки без сопротивления.

Это не меняло того, что он сделал. Это не возвращало отца, не возвращало матери, не отменяло ночи, когда додзё, где она провела сотни тайных вечеров, стало погребальным костром для человека, вырастившего её. Но это меняло сам акт мести - превращало его из битвы в казнь беззащитного, раскаявшегося человека, стоящего на коленях перед алтарём предков.

Юки медленно вышла из тени.

---

Рюноскэ услышал звук её шагов и обернулся - медленно, без тени паники, будто ожидал этого момента годами, будто часть его действительно готовилась к этой встрече каждую ночь полнолуния, произнося слова покаяния алтарю в надежде, что однажды они окажутся обращены не к камню, а к живому свидетелю его преступления.

Его глаза расширились, когда лунный свет упал на её лицо, - узнавание пришло не сразу, годы и коротко стриженные волосы, и мужская одежда сбивали с толку, но что-то в чертах лица, в осанке, во взгляде заставило его подняться на ноги медленно, будто в трансе.

- Юки, - произнёс он, и в его голосе не было страха, только глубокое, потрясённое узнавание. - Юки Тэрада.

- Кента, - поправила она машинально, хотя маскировка больше не имела смысла в этот момент. - Хотя, полагаю, теперь это не так важно.

Она подняла меч, направив остриё в его сторону, - Рюноскэ не потянулся за собственным оружием, оставленным, как заметила Юки, у входа на площадку, вне пределов досягаемости, будто он действительно верил в собственные слова о готовности принять смерть без сопротивления.

- Я знал, что этот день придёт, - сказал он тихо. - Каждую ночь полнолуния, приходя сюда, я думал: может, сегодня. Может, она найдёт способ.

- Ты убил моего отца, - сказала Юки, и голос её, вопреки всем годам тренировок с контролем эмоций, дрогнул на этих словах впервые с той ночи три года назад. - Мою мать. Сжёг дом, в котором я выросла. И ты хочешь, чтобы я поверила, что всё это время ты мучился раскаянием?

- Я не прошу верить, - ответил Рюноскэ, не отступая, хотя остриё меча было направлено прямо ему в грудь. - Я прошу только одного - если ты решишь это сделать, сделай быстро. Я заслуживаю по крайней мере этого после трёх лет, что прожил, зная, что каждый день моей жизни куплен ценой твоей семьи.

Юки стояла неподвижно, меч в её руках не дрожал, но внутри неё бушевала буря противоречивых чувств, каких она не испытывала с той самой ночи пожара, - ярость, требовавшая немедленного удара, и что-то ещё, более сложное и неудобное, что заставляло её медлить, взвешивать, думать о Кэнджи, спящем сейчас где-то в замке, не подозревающем, что жизнь его отца висит на волоске в лесу за стенами их дома.

- Это ничего не изменит, - сказала она, скорее себе, чем ему. - Твоя смерть не вернёт мне ни отца, ни мать, ни дом, который сгорел той ночью.

- Нет, - согласился Рюноскэ. - Не вернёт. Но, возможно, принесёт покой хотя бы одному из нас.

Юки подняла меч выше, готовясь нанести удар, который должен был стать кульминацией трёх лет боли, тренировок и ожидания, - и в этот самый момент, когда клинок был уже готов рассечь воздух между ними, где-то в глубине леса раздался хруст ветки под чьей-то ногой, и голос, слишком хорошо знакомый Юки, окликнул из темноты тропы:

- Отец!

Кэнджи Кагэмару, встревоженный необычно долгим отсутствием отца и, возможно, чем-то в поведении Юки за последние дни, что не давало ему покоя, вышел на освещённую луной площадку перед святилищем - и остановился как вкопанный, увидев занесённый над отцом клинок в руках человека, которого он считал своим другом.