6. Разрушение границ любви.

~Пойми и прими меня~

После той ночи на вечеринке Гестия чувствовала, что между ними что-то сломалось. Он был рядом, но будто исчезал, оставляя только пустоту.

На следующий день она пришла в мастерскую с надеждой увидеть его. В руках у нее был кофе, она осторожно села за мольберт и ждала. Артемис вошел. Его взгляд не встретился с ее глазами. Он кивнул кому-то с другой стороны комнаты и прошел мимо.

— Артемис, можно? — спросила она тихо.
Он замер, потом отвернулся.

— Не приходите сюда больше, — сказал он спокойно, почти холодно.

Слова прозвучали как удар. Гестия сжала руки, пытаясь сдержать дрожь. Он сел у окна, развернул эскиз и полностью погрузился в работу, будто ее никогда здесь не было.

Дни тянулись медленно. Он не писал, не звонил, не искал встречи. Когда они сталкивались в коридорах, он отводил взгляд и ускорял шаг. Любые привычные жесты, которые раньше казались естественными, исчезли.

Гестия чувствовала, как между ними выросла невидимая стена. Она пыталась понять, что произошло. Он боится, сердится или решил, что им не быть рядом? Каждый день подтверждал, что дистанция стала навсегда.

На занятиях она видела его, когда он смеялся с другими, обсуждал проекты, но никогда не обращался к ней. Попытка разговорить его в столовой окончилась тем, что он встал и ушел, сказав только:

— Я занят.

Эта фраза застряла у нее в голове. Она не хотела верить, что все изменилось за одну ночь. Но реальность была другой.

Прошли недели. Гестия боялась случайных встреч. Она тихо проходила мимо мастерской, где раньше сидели вместе. Каждый раз пустая скамья и холодные окна давили на сердце.

Она написала ему сообщение: «Можно поговорить?»

Ответа не последовало.

С каждым днем молчание Артемиса становилось острее. Он прячется. От себя, от нее, от того, что между ними стало слишком настоящим.

Снег растаял. Зима ушла, оставив серые улицы и пустые набережные. Каждый шаг Гестии был шагом в боль, шагом к тому, что она боится понять.

Лето наступило резко. Кампус опустел, оставив после себя лишь запах жары и пустые коридоры. Гестия устроилась работать официанткой в небольшое кафе у набережной. Дни тянулись одинаково: звон посуды, горячий кофе, улыбки клиентов. Но внутри всё было иначе.

Каждый раз, когда она думала о мастерской, сердце сжималось. Артемис так и не сделал квоту в художественный клуб. Гестия понимала, что ей стыдно напоминать о своих надеждах, и потому молчала. Каждое упоминание о клубе в ее голове отзывалось тихой болью.

Она видела людей, обсуждавших выставки и совместные проекты, и каждый раз ловила себя на мысли: «А если бы он сделал шаг... если бы он захотел...».

Ответа от Артемиса не было, и она не осмеливалась писать.

Иногда он появлялся в кампусе. Она видела его издалека: в легкой рубашке, с обычной полуулыбкой, уверенный, как прежде. Но взгляд на неё был холодным и ровным. Он проходил мимо, будто их никогда не связывала общая история.

Гестия старалась не думать о том, что между ними было. Она кормила себя рутиной, работой, случайными разговорами с коллегами. Но внутри всё равно жила пустота. Каждый день напоминал о том, что Артемис выбрал молчание вместо слов, а она выбрала терпеть это молчание.

Иногда вечером она сидела на набережной, смотрела на медленно гаснущие огни города и думала, что лето прошло слишком быстро, а ответов так и нет. И даже когда солнце садилось, оставляя золотой отблеск на воде, внутри неё оставалось чувство стыда и неопределённой тоски.

Он всё ещё был частью её мира, но теперь как тень — яркая, но недостижимая.

Одна из подруг Гестии, зная о её летней работе, предложила попробовать себя на более дорогих мероприятиях. «Банкетный зал у набережной, красивые интерьеры, хорошие чаевые», — сказала она. Гестия согласилась. Ей нужно было работать, зарабатывать и хоть немного отвлечься от мыслей о Артемисе.

В день мероприятия она пришла рано, чтобы подготовить зал. Белые скатерти, блестящие бокалы, свечи, отражающие свет люстр. Всё выглядело идеально. Она проверяла приборы, поднимала подносы, старалась сосредоточиться.

Но когда она подняла взгляд, она увидела знакомые лица. Стройная фигура Лекса с привычной полуулыбкой, рядом с ним сияющая Келли. Помолвка была в самом разгаре, смех гостей и блеск украшений делали атмосферу почти нереальной.

И вдруг, почти случайно, взгляд Гестии пересекся с другим — знакомым, болезненно знакомым. Артемис. Он стоял в углу зала, словно наблюдал за всем со стороны. На мгновение его лицо изменилось: глаза расширились, губы чуть приоткрылись. На секунду он замер.

Она замерла тоже. Внутри всё сжалось. Но прежде чем можно было что-то сказать, он сделал шаг назад и исчез среди гостей, оставив после себя пустоту.

Гестия чувствовала, как по спине пробежала дрожь. Её сердце билось слишком быстро, но она держала поднос с бокалами, стараясь не показывать эмоций. Она видела, как он уходит, как будто её присутствие напомнило ему о чем-то слишком болезненном.

Работа продолжалась. Гости смеялись, музыка играла, но для Гестии всё было искажено. Каждый звук казался слишком громким, каждый свет ярким. Она не могла выбросить из головы то мгновение, когда их взгляды встретились, и тот короткий шок на его лице, прежде чем он растворился в толпе.

Когда банкет подходил к концу, она убирала бокалы и скатерти, ощущая тяжесть внутри. Лекс и Келли уехали вместе, смеялись и казались счастливыми. Артемис же исчез навсегда, как будто между ними снова выросла стена, ещё выше и холоднее, чем прежде.

Гестия понимала одну страшную вещь: он всё ещё остаётся частью её мира, но теперь эта часть стала недостижимой, почти чужой.

После окончания банкета Гестия помогала убрать остатки. Когда она несла поднос с бокалами, её взгляд случайно встретился с Лексом. Он стоял у края зала, слегка отрешённый, но улыбка на лице казалась настоящей.

— Тэя, — сказал он, когда она подошла. — Я рад тебя видеть.

— Привет, Лекс, — ответила она осторожно, ставя поднос на стойку. — Я рада за тебя. Ты весь сияешь.

Они немного поговорили. Он смеялся тихо, рассказывал о помолвке, о том, как счастливы с Келли, о будущей свадьбе.

— Честно, — признался он, слегка наклонив голову, — мне кажется, что это может вдохнуть в меня новую искру. Даже на работе всё станет легче.

Он сделал паузу, словно колеблясь, потом продолжил:

— Я собираюсь подняться в вип-ложу с верандой. Можешь принести мне шампанское? Я хочу немного отметить.

Гестия кивнула и ушла, стараясь не показывать эмоций. Она поднималась к ложам, думая о том, как странно её жизнь переплетается с их счастьем.

Но едва она сделала пару шагов по коридору, как резко кто-то схватил её за руку.

— Молчать, — сказал Лекс, ведя её в маленький шкаф у боковой двери.

Его лицо было серьёзным, взгляд почти требовательный.

— Слышишь? Молчи, Тэя.

Гестия замерла. Она открыла рот, но слова застряли. Внезапно дверь смежной комнаты приоткрылась, и оттуда показались знакомые силуэты. Артемис и Келли.

Они смеялись, шутя друг с другом, а потом Артемис наклонился к Келли, и они начали целоваться. Они выглядели счастливыми, игривыми, полностью погружёнными друг в друга.

Гестия почувствовала, как сердце сжимается. Всё, что было между ней и Артемисом, теперь казалось ещё более недостижимым. Она стояла молча в шкафу, чувствуя смесь боли, злости и бессилия.

Лекс наблюдал за её реакцией. Он отпустил её руку, но не сказал ни слова.

— Надеюсь, мои глаза меня обманывают, — тихо добавил он, — Этого не может быть... ты молчи, чтобы не случилось.

Гестия кивнула, не в силах произнести ни слова. Она несла поднос дальше, но внутри всё горело. Вип-ложа, вечер, музыка, шампанское — всё казалось пустым рядом с тем, что она только что увидела.

Артемис смеялся вместе с Келли. И больше не было ни тени того человека, который когда-то смотрел на неё иначе.

Гестия стояла за дверью, сжимая поднос, но взгляд её выхватил их — Артемис и Келли на диване. Они смеялись, шептались, а потом их губы слились в долгий, игривый поцелуй.

Сердце Гестии дрогнуло, потом словно разорвалось. В груди был ледяной ком, дыхание сбилось, пальцы сжались в кулаки. Она понимала, что хочет вбежать, кричать, выкинуть всю боль наружу — но не могла.

Лекс стоял рядом. Его лицо стало каменным.

— Я не выдержу, — скрежетал он сквозь зубы. — Я...

— Стой! — резко вырвалось у Гестии. Она схватила его за руку. — Не сейчас!

Он замер, глаза пылали, кулаки сжимались, зубы скрежетали. Он хотел броситься на них, разнести всё вокруг, разорвать Артемиса на куски. Но Гестия держала его крепко, дрожащими руками, почти на грани собственного контроля:

— Они уйдут. Подожди. Просто подожди.

Минуты тянулись, как вечность. Артемис и Келли, наконец, закончили разговор, встали, улыбнулись друг другу, и ушли. Их шаги эхом отдавались в пустом зале, оставляя Гестию и Лекса на грани истерики.

Когда дверь закрылась, Лекс взорвался. Сначала тихий рык, потом крик. Он бил по стенам, столам, каждому предмету, который попадался на глаза. Всё летело на пол, ломалось, рассыпалось. Его ярость была чистой, бесконтрольной, почти животной.

— Я ненавижу это! — кричал он, крушил всё вокруг. — Ненавижу, что он смеётся! Ненавижу, что она... что всё так!

Гестия попыталась подойти, но он резко оттолкнул её плечом, не удержав себя. Она упала на колени, слёзы хлестали по щекам. Горечь, бессилие, любовь, ревность — всё смешалось в один невыносимый ком.

— Лекс... — шептала она сквозь рыдания, протягивая руки к нему. — Умоляю, прекрати... Прошу, хватит.

Он обернулся, глаза горели яростью и болью одновременно. Без слов, без контроля, он снова ударил кулаком по стене, потом о стол, потом сел рядом с ней, дрожа, тяжело дыша.

Гестия прижалась к нему, пальцы скользили по его плечам, сжимая кулак так, будто пыталась удержать его от разрушения. Слёзы текли без остановки, истерика длилась минутами, пока они не превратились в одно целое — боль и злость, страдание и любовь, смешанные в невозможный ком.

Когда первые вдохи вернулись, когда слезы немного высохли, Гестия тихо спросила:

— Как мы... мы ещё можем это пережить?

Лекс поднял взгляд, глаза были красными, руки дрожали, кулаки всё ещё сжаты:

— Я отомщу!— выдохнул он, едва слышно. — Иначе я сойду с ума.

Они остались на улице, дрожа, в хаосе эмоций, но вместе. Город вокруг казался чужим и пустым, вечернее солнце заливает улицы красным светом, как будто подтверждая, что что-то внутри сгорело дотла, но что-то ещё можно спасти.

Гестия держала бокал, дрожа, а Лекс сидел рядом, кулаки сжимались на коленях. Шампанское горько обжигало язык, но не так сильно, как горечь внутри.

— Ты видела их, — резко сказал Лекс, не поднимая глаз. — Ты видела, как он... как он её трогает.

— Я видела, — выдохнула Гестия, пальцы сжимали бокал так, что он грозил лопнуть. — И мне больно.

— Больно? — прорычал он, выбрасывая голову назад. — Больно — это когда всё внутри тебя рвётся на части, а ты не можешь ничего сделать!

Гестия дрогнула. Её голос стал почти шёпотом:

— Я хочу кричать. Я хочу выкинуть всю эту боль наружу.

— Вот это чувство! — Лекс подпрыгнул на скамейке, руки стукнули по столу. — Я не могу его держать!

Он метался из стороны в сторону.

Я ненавижу, что он смеётся, что она с ним... — он выдохнул и резко схватил её за плечи. — Понимаешь?!

— Я понимаю! — закричала она, пытаясь отпрыгнуть, но он удержал её. — Мне тоже больно!

Минуты растянулись в вечность, пока они молчали, прислушиваясь к шуму пустого зала. Потом Лекс резко встал, глаза горели.

— Поедем ко мне! — выпалил он. — Я не могу оставаться здесь!

— Лекс... — начала Гестия, но он уже взял её за руку. — Не думаю, что это правильно...

— А что правильно?! — крикнул он. — Хочешь страдать весь оставшийся вечер в одиночестве?! Я нет!

В машине он сел за руль, дрожа, сжимая руль так, что пальцы побелели. Гестия обхватила его за талию, чувствуя, как его тело напряглось, каждая мускульная клетка кричала, а внутри них обоих буря.

— Лучше бы его не было, — прорычал Лекс, глядя на дорогу сквозь слёзы. — Он разрушает нашу жизнь с самого первого дня.

— Лекс, — сказала Гестия, пальцы скользнули по его рукам, — хватит ломать себя. Я здесь. Я с тобой.

— Я не могу! — выдохнул он. — Всё внутри меня горит. Я хочу выломать всё, что стоит на пути!

Гестия прижалась ближе. Сердце Лекса колотилось, дыхание сбилось. Они ехали по Манхэттену, и свет огней казался чужим, резким, почти режущим глаза.

— Я не знаю, как жить дальше, — прошептала Гестия, сжимая его плечи. — Но я хочу быть рядом.

— Я тоже... — выдохнул Лекс, резко повернув руль на подъём к его квартире. — Я хочу, чтобы ты была со мной, даже если мы оба разрушены.

Войдя в роскошную квартиру, они замерли. Высокие окна, мягкий свет, город мерцал внизу, будто наблюдал за их хаосом.

— Давай останемся здесь, — тихо сказал Лекс. — Пусть весь мир сгорит, пусть всё будет рушиться... но мы останемся вместе.

Гестия кивнула, слёзы ещё блестели на щеках. Она обняла его, а он опустился рядом, дрожа, сжимая её в попытке не сломать себя окончательно.

— Мы... мы сможем? — спросила она, едва слышно.

— Должны... — сказал Лекс, сжимая её руки. — Иначе я сойду с ума.

Они остались в тишине, но каждый вдох, каждый удар сердца был взрывом эмоций. Это была ночь боли, страха и желания быть рядом, несмотря ни на что.

Музыка заполнила просторную квартиру Лекса, мягкие ритмы медленно переходили в резкие, почти агрессивные, как их собственные эмоции. Лекс включил громче, будто хотел прогнать весь мир за стены.

Гестия смеялась сквозь слёзы, а он тянул её за собой в центр комнаты. Они кружились, почти падая друг на друга, смеялись, заплетались в объятиях, пьяные и неосторожные.

— Ты слишком прекрасна, — пробормотал Лекс сквозь смех, смахивая с её плеч волосы.

— А ты слишком безумный, — ответила Гестия, отпуская лёгкий смешок и падая ему на грудь.

Сначала они просто держались за руки, потом один за другим скинули рубашки, пиджаки, пальто. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось, смех перемежался с тихими стонами удовольствия и облегчения.

И когда их взгляды встретились, он резко притянул её к себе. Гестия не сопротивлялась, только обхватила его за шею, их губы встретились в долгом, пьяном поцелуе.

Они кружились в объятиях, потом одновременно споткнулись, падая на диван. Гестия упала на грудь Лекса, смеялась, задыхаясь от смеха и возбуждения. Он обнял её крепко, как будто боялся, что если отпустит — она исчезнет.

— Я... не хочу отпускать тебя, — шептал он, едва слышно, дыхание сбиваясь.

— И я не хочу, — отвечала она, прижимаясь к нему, чувствуя тепло его тела, его сердце, совпадающее с её собственным.

Они лежали на диване, дрожа, смеясь и задыхаясь одновременно, пьяные, раненые и абсолютно честные друг с другом. Ночь была их, город за окнами — чужим, а здесь, внутри, осталась только их буря.

Они не говорили слов. Слова были лишними. Лишь дыхание, смех, дрожь и случайные поцелуи, которые говорили больше всего.

И в этом хаосе, пьяной безудержной близости, они впервые почувствовали, что могут быть вместе — целиком, без страхов и дистанций, даже если весь мир остался снаружи.

Гестия лежала на Лексе, голова на его груди, руки обвивали его талию. Панорамное окно квартиры распахивало город перед ними: мерцание огней Манхэттена отражалось в стекле, словно тысячи крошечных звезд.

— Я... не думала, что это возможно, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от ночного города.

— Что именно? — шептал он, проводя ладонью по её спине. Каждое прикосновение было осторожным, словно боялся сломать её.

— Мы... после всего... — она вздохнула, сбивая слова. — После всей этой боли, после всего, что было...

Её пальцы слегка вцепились в его рубашку.

— Мы... мы всё-таки это сделали.

— Да, — мягко ответил Лекс. — Но не только это. Мы... мы это выдержали. Теперь я потенциальный псих для всех.

Он слегка приподнял подбородок, чтобы посмотреть на неё. В его глазах была смесь усталости, тревоги и чего-то, что она давно не видела — честности, полной и необузданной.

— Ты... всё ещё боишься? — спросил он тихо.

— Немного, — призналась она, глаза блестели в свете огней города. — Но рядом с тобой мне легче.

Он улыбнулся, но это была почти грусть. — Я тоже боюсь. Боятся того, что мы слишком пьяны эмоциями, что всё это может сломаться. Но... — он провёл рукой по её спине ещё раз, чуть сильнее, как будто обещая защиту, — но сейчас, в эту минуту, я хочу просто быть с тобой.

Гестия закрыла глаза, прислушиваясь к биению его сердца под своей щекой, ощущая, как оно бьётся в унисон с её собственным.

— Я хочу запомнить эту ночь, — прошептала она. — Не как ошибку, не как заблуждение... а как что-то настоящее.

— И я хочу, — тихо ответил Лекс, прижимая её ближе. — Настоящее. Всё, что было до, и всё, что будет после...

Они лежали молча, слушая шум города, ощущая друг друга, позволяя себе просто быть. Панорама ночного Манхэттена стала фоном их уязвимости, их тепла и долгожданного, редкого ощущения, что после всей боли они всё ещё могут доверять друг другу.

И на мгновение весь мир исчез — остались только они и медленный ритм их дыханий, тихий, но абсолютно настоящий.