5. С Днём рождения, любовь моя.

~Стань одним целым со мной~

Зима. Первый морозный вдох.

Утро начиналось с лёгкого инея на окне. Коридоры в общежитие отдавали лёгким холодом. Занятия проходили уныло. Мысли всё время уходили где-то в даль.

Гестия  дрожала от холода. Он незаметно подходил сзади и накидывал на её плечи свой пиджак. Его запах незаметно въедался в её сознание. Артемису было приятно наблюдать за смущённой реакцией Гестии.

— Ты как всегда вовремя, — счастливо улыбнулась она.

— Я готов идти за тобой по пятам, моя гениальная напарница, — мило наклонялся он над её ухом.

Тем же днём, после занятий — он написал первым: «посмотри в окно».

Она подошла к стеклу. Дыхание оставило на нём лёгкое облачко.

Внизу стоял Артемис. В чёрном пальто, без шапки, с руками в карманах. Снег ложился хлопьями на его волосы.

Она спустилась, даже не застегнувшись.

— Ты замёрзнешь, — сказала она, подходя ближе.

Её рука скользнула по его красным щекам.

— Я заставляю тебя беспокоиться, — спокойно ответил он. — Первый снег вдохновляет на новые идеи.

Гестия улыбнулась.

Артемис смотрел на неё так, будто действительно пришёл только ради этого.

С того дня всё стало иначе.

Они стали проводить время чаще. В мастерской. В галереях. После они выпускали все чувства на холст, создавая потрясающие картины.

Артемис провожал её после лекций.
Она приносила ему кофе, зная, что он не завтракал.
Он запомнил, что она не любит слишком сладкое.
Гестия — что он молчит, когда переживает.

Иногда они просто ехали по ночному городу. Манхэттен зимой был другим — мягким, почти интимным. Огни отражались в мокром асфальте, дыхание оседало на стекле, а в машине всегда было чуть теплее, чем нужно.

Однажды она всё-таки пересела вперёд.

Он ничего не сказал. Только чуть сдвинулся ближе.

Теперь её колено иногда касалось его бедра на поворотах.

Он больше не держал дистанцию так тщательно. Иногда касался её талии, помогая выйти из машины. Иногда заправлял выбившуюся прядь за ухо. И каждый раз — как будто проверял, не оттолкнёт ли она.

Она не отталкивала.

После Нового года кампус стал тише. Праздничные огни ещё висели на деревьях, но в воздухе уже чувствовалась усталость от веселья.

— Когда у тебя день рождения? — спросил он как-то вечером, будто случайно.

— Пятого января, — ответила она. — Сразу после праздников. Всегда ощущается... запоздало.

Он кивнул. Слишком спокойно. И больше не поднимал эту тему.

Пятого января она проснулась от вибрации телефона.

00:01.

«С днём рождения, Гестия.»

Без сердечек. Без длинных текстов.
Но отправлено ровно в полночь.

Она улыбнулась в темноте.

Днём родители звонили, подруги писали, в общежитии даже устроили небольшой сюрприз с тортом. Но внутри было странное ожидание.

Он не появлялся. Не писал.

К вечеру тревога начала медленно, неприятно расползаться.

В 20:47 телефон снова завибрировал.

«Спустись.»

Сердце ударило слишком громко. Она накинула пальто и выбежала вниз.

Во дворе было тихо. Лёгкий снег падал снова — медленно, почти лениво.

Артемис стоял у машины. В руках — ничего.

— Ты пропал, — выдохнула она.

— Я был занят, — ответил он. И впервые за долгое время в его голосе не было обычной уверенности. — Пойдём.

Она села вперёд, не задумываясь.

Машина остановилась у набережной. Город отражался в тёмной воде, как рассыпанное золото.

Он заглушил двигатель. Несколько секунд сидел молча.

Потом достал из внутреннего кармана маленькую коробку.

— Я долго думал, что тебе подарить, — сказал он. — У тебя уже есть браслеты.

Он протянул ей коробку.

Внутри лежал тонкий серебряный браслет. Почти невесомый. С маленькой звездой.

— Надеюсь он будет источником твоего вечного вдохновения, — тихо добавил он.

Она подняла на него глаза.

— Ты говорила, что браслеты напоминают тебе, что ты настоящая. Пусть этот напоминает... что ты источник энергии. И что кто-то смотрит на тебя, как на ориентир.

Снег падал тише. Или ей так казалось.

— Ты ведь говорил, что хочешь, чтобы я стала твоей путеводной звездой, — прошептала она.

Он кивнул.

— Я не беру слова назад.

Она протянула руку. Он аккуратно застегнул браслет. Его пальцы задержались на её коже чуть дольше, чем нужно.

— Артемис... — она впервые произнесла его имя так мягко.

Он посмотрел на неё — уже без щитов.

— Теперь ты официально старше, — попытался он усмехнуться. — Мне даже не верится, что ты старше меня на два года.

Она шагнула ближе. Между ними почти не осталось воздуха.

— Уже перевалило за двадцать, — отшутилась она.

И в этот раз он поцеловал её в щёку — не резко, не жадно. Медленно. Как будто боялся спугнуть момент.

Снег оседал на их плечах. После дня рождения всё будто стало мягче.

Не проще — именно мягче.

Они продолжали видеться. Гуляли по набережной, заходили в маленькие кофейни, где окна запотевали от тепла, а с улицы тянуло морозом. Иногда он молчал, и она уже не боялась этой тишины. Иногда он смеялся — коротко, искренне — и тогда ей казалось, что зима не такая холодная.

Но напряжение никуда не исчезло.

Оно стало тоньше. Глубже. Почти невидимым.

В один из вечеров снег шёл особенно густо. Крупные хлопья медленно падали на асфальт, на его пальто, на её ресницы.

Они остановились у фонаря. Свет делал снег золотистым.

— Ты сегодня тихая, — сказал Артемис, глядя на реку.

— Я думаю, — призналась она.

— Тебе не идёт к лицу грусть.

Она усмехнулась.

— О нас.

Он замолчал.

И это молчание было не пустым. В нём чувствовалось что-то тяжёлое. Как будто он уже знал, куда ведут её мысли.

— Ты всё время будто на шаг назад, — сказала она тихо. — Даже когда стоишь рядом.

Он посмотрел на неё. Долго.

— Я рядом, — отстранился он на мгновение.

— Но не полностью.

Снег ложился на её волосы. Она не стряхивала его.

В этот момент она вдруг поняла: если сейчас не сделать шаг — он снова отступит.

И тогда Гестия сама приблизилась. Не резко. Не вызывающе.

Она поднялась на носки, пальцами осторожно коснулась его воротника — будто проверяя, можно ли и... поцеловала его.

Первый поцелуй в её жизни.

Тёплым. Неловким.

Артемис не отстранился.

Он замер всего на долю секунды — и ответил. Его ладонь легла ей на талию, чуть крепче, чем раньше. Поцелуй стал глубже. Медленнее.

Он реагировал с некой опаской. И в этом было напряжение.

Не страсть. Не игра.

Контроль. Она почувствовала это сразу.

Как будто он держит себя. Как будто считает секунды. Как будто не позволяет себе полностью раствориться.

Когда она чуть ближе прижалась к нему, его рука сжалась сильнее — и тут же ослабла.

Он отстранился первым.

Не резко. Но уверенно.

— Гестия... — в его голосе было что-то непривычное. Почти хриплое.

— Что? — её дыхание всё ещё было сбито.

Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая тающий снег.

— Ты не должна делать это только потому, что чувствуешь давление.

— Я не чувствую давления, — нахмурилась она.

Он усмехнулся. Но глаза остались серьёзными.

— Я другого мнения.

И вот тогда она поняла.

Он боится не её. Он боится себя.

Они молча дошли до машины. В салоне было тепло, но тишина стала плотной.

Она смотрела в окно, пытаясь понять, что именно пошло не так. Поцелуй был. Он ответил. Он не оттолкнул.

Но между ними словно натянулась новая, невидимая струна.

— Я не жалею, — сказала она вдруг.

Он крепче сжал руль.

— Я знаю.

— Тогда почему ты так напряжён?

Он не ответил сразу.

Машина мягко остановилась у общежития.

Двигатель заглох.

— Потому что если я позволю себе больше... — тихо сказал он, не глядя на неё, — я не смогу остановиться.

Она чувствовала ложь в его словах. Жалкое оправдание. Сердце у неё пропустило удар.

— И это плохо?

Он наконец повернулся.

— Для тебя — возможно.

Она хотела возразить. Сказать, что сама решит. Что она не хрупкая. Но его взгляд был слишком серьёзным.

Он наклонился и поцеловал её ещё раз — коротко, почти болезненно нежно.

— Иди спать, — прошептал он.

Она вышла из машины с ощущением, что что-то началось.

И одновременно — закончилось. Он написал на следующий день. Коротко.

Потом — реже. Следом перестал отвечать на её сообщения.

Сначала она убеждала себя, что он занят. Семья. Учёба. Его сложный мир.

Неделя. Две. Месяц.

Зима стала серой. Снег почернел у обочин. Город перестал казаться волшебным.

Она писала — один раз. Без упрёков.

Ответа не было.

Иногда она видела его машину издалека. Или думала, что видит.

К весне воздух стал теплее. Снег растаял. Кампус снова наполнился голосами.

А от Артемиса — ничего.

Ни сообщения. Ни звонка. Ни объяснения.

И только браслет со звездой на её запястье напоминал, что тот вечер был настоящим.

Но весной она начала сомневаться — был ли он таким же настоящим для него.

Весна пришла резко.

Снег исчез за одну неделю, оставив после себя грязные лужи и ощущение, будто что-то закончилось слишком быстро.

Гестия увидела Артемиса впервые за два месяца у главного входа в кампус. Он стоял с кем-то из знакомых, в светлой рубашке, без пальто. Солнце падало на его лицо, делая его почти спокойным.

Он заметил её. На долю секунды их взгляды встретились.

Ни улыбки. Ни шага навстречу.

— Привет, — сказала она первой, когда проходила мимо.

— Привет, — ответил он ровно.

Голос был тем же. Тон — другим.

— Ты... давно не появлялся.

— Был занят.

И всё.

Он не спросил, как она. Не задержал взгляд. Не сделал ни одного движения, которое раньше было естественным.

Она кивнула, будто приняла это, и пошла дальше.

А внутри что-то неприятно осело.

Вечером, листая ленту новостей, она наткнулась на заголовок.

«Наследник семьи Астедис, Алексиос Астедис, объявил о помолвке с Келли Медис».

Фото было идеально выстроено: Лекс — уверенный, с привычной полуулыбкой. Келли — сияющая, кольцо крупным планом.

Гестия нахмурилась.

Она не могла объяснить почему, но это выглядело... неправильно.

Лекс — холодный, вдохновляющий, гениальный. Келли — вспышка, амбиция, желание быть в центре.

Они казались слишком разными. Не контрастными — чужими.

И где-то глубже кольнуло другое чувство.

Не ревность. А странная тревога.

Она сразу подумала о нём..

Артемис же узнал раньше неё.

Он стоял в гостиной своего дома, когда отец коротко сообщил новость. Без эмоций. Как бизнес-решение.

Лекс сделал «правильный» шаг.

Семья довольна. Инвесторы довольны.

Пресса в восторге. Артемис молчал.

Внутри что-то ломалось тихо и без свидетелей. Потому что за спиной Лекса всё было иначе.

Не громко. Не публично. Но Келли приходила к нему.

Писала ему. Смеялась не так, как с братом.

Это не было великой любовью. Это было опасной игрой.

И он позволил себе поверить, что она выберет его.

Глупо.

Когда новость стала официальной, он не устроил сцен. Не пошёл к брату. Он просто разбил стакан о стену.

И впервые за долгое время позволил себе выглядеть разбитым.

Через неделю в кампусе появились приглашения.

Вечеринка у Артемиса Астедиса.

Большой дом. Закрытая территория. Музыка. Бар. Без ограничений.

Приглашены были почти все. Даже те, с кем он не общался.

Гестия получила сообщение ближе к вечеру.

Короткое.

«Будет вечеринка. Приходи, если хочешь.»

Без имени.
Без намёка на личное.

Она долго смотрела на экран. Он не писал ей два месяца.

Теперь — «если хочешь».

Из жалости?
Из вежливости?
Или просто потому что он приглашал всех?

Дом был освещён слишком ярко. Музыка гремела уже на подъездной дорожке. Люди смеялись, толпились, снимали сторис.

Артемис стоял в центре гостиной с бокалом в руке.

Он выглядел идеально.

Когда Гестия вошла, он заметил её почти сразу.

И на секунду в его глазах мелькнуло что-то живое.

Но оно тут же исчезло.

— Ты пришла, — сказал он, когда она подошла.

— Ты пригласил.

— Я пригласил всех.

Чётко. Без тепла. Она кивнула.

— Поздравляю брата, — тихо добавила она. — Видела новость.

На долю секунды его челюсть напряглась.

— Мир любит красивые истории, — холодно ответил он. — Даже если они фальшивые.

— Ты в порядке?

Он сделал глоток.

— Более чем.

Ложь.

Она видела это. Он не позволял приблизиться.

— Если станет скучно, бар справа, — добавил он. — Чувствуй себя как дома.

Как дома. В его доме.

Среди чужих людей.

Он уже отворачивался, когда она сказала:

— Артемис.

Он остановился.

— Что?

И в этом «что» не было ни нежности, ни злости. Только усталость.

Она вдруг поняла — он не просто отстранён. Он выжжен.

— Ничего, — тихо ответила она.

Он кивнул и растворился в толпе. Музыка стала громче.

Смех — резче.

А между ними расстояние теперь измерялось не шагами.

А выбором, который он уже сделал.

И этой ночью он явно собирался доказать брату что-то. Даже если для этого придётся сжечь всё вокруг.

Музыка гремела внизу так, что стены вибрировали.

Артемис исчез из гостиной незаметно. Поднялся на второй этаж, прошёл по тёмному коридору и закрылся в одной из дальних комнат. Здесь было тихо. Только глухие удары басов сквозь пол.

Он сел на край кровати, всё ещё с бокалом в руке.

Потом поставил его на пол. Пальцы дрожали.

Он не помнил, когда в последний раз позволял себе чувствовать настолько открыто. Злость на брата. Унижение. Ревность. Келли — не из-за любви даже, а из-за проигрыша. Из-за того, что его снова обошли.

Он провёл ладонью по лицу.

И неожиданно для себя почувствовал, как глаза жжёт.

— Чёрт... — выдохнул он.

Слёзы не были громкими. Ни рыданий, ни истерики. Просто тихая, злая тоска, которая накапливалась слишком долго.

Он ненавидел себя за слабость. И за то, что в этом хаосе продолжал думать о ней.

О Гестии.

О её взгляде, когда она говорила «ты всё время на шаг назад».

Он поднялся резко. Как будто решил что-то.

Если всё горит — пусть горит до конца.

Внизу вечеринка была в разгаре.

Гестия стояла у кухни, смеясь над чем-то, что рассказывал один из однокурсников. В её руках был стакан, волосы чуть растрепались, глаза светились. Она двигалась легко, естественно.

Люди тянулись к ней.

Кто-то касался её плеча, кто-то наклонялся ближе, чтобы услышать. Она отвечала, улыбалась, жила.

И в этот момент Артемис понял, насколько она... светлая.

И насколько он сейчас — тёмный.

Внутри всё вспыхнуло.

Он подошёл к ней, не говоря ни слова. Взял за запястье — не грубо, но крепко.

— Пойдём.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Что случилось?

— Пойдём.

Её улыбка медленно исчезла, когда она увидела его лицо.

Он провёл её через коридор, мимо гостей, в сторону лестницы. Дверь закрылась за ними, отсекая музыку.

— Ты пьян, — тихо сказала она.

— Ответь мне, — перебил он.

Она замерла.

— Что?

Он смотрел на неё так, будто от её слов зависело что-то критическое.

— Ты любишь меня?

Вопрос прозвучал резко. Почти болезненно.

Она моргнула.

— Артемис...

— Любишь? — повторил он, голос дрогнул. — Или я просто удобный эпизод между лекциями?

Её сердце сжалось.

— Ты правда думаешь, что я так к тебе отношусь?

Он шагнул ближе. Глаза блестели не только от алкоголя.

— Я не могу снова оказаться тем, кого выбирают вторым.

И вот тогда она поняла. Это не про неё.

Это про брата. Про вечное сравнение.

Она подняла руку и осторожно коснулась его щеки.

— Я не выбираю между вами, — сказала она тихо. — Я выбираю тебя.

Он закрыл глаза на секунду, будто это причиняло боль.

— Ты хочешь меня? — спросил он уже тише. Не как вызов. Как страх.

Она не ответила словами. Она поцеловала его.

Не мягко, как зимой.

Не осторожно. По-настоящему.

В этот раз он не сдержался.

Его руки скользнули к её талии, прижали ближе. Поцелуй стал глубже, горячее, отчаяннее. В нём было всё — ревность, злость, тоска, желание доказать, что он не проиграл.

Она чувствовала, как он напряжён. Как будто держится на грани.

— Гестия... — выдохнул он ей в губы, уже не контролируя дыхание.

Она провела пальцами по его шее, по линии воротника, притянула ближе.

Он поднял её на руки почти резко, но бережно уложил на кровать. Никакой грубости — только слишком сильное желание убедиться, что она здесь.

С ним.

Он целовал её так, будто боялся, что если остановится — она исчезнет.

Её пальцы путались в его волосах. Она чувствовала его дрожь — не от страсти только, а от переполненных эмоций.

— Скажи ещё раз, — хрипло попросил он.

— Я выбираю тебя, — прошептала она.

И в этом не было игры.

Они были близки — неловко, горячо, не идеально. Не как в кино. С короткими сбившимися вдохами, с нервными смешками в паузах, с тем самым ощущением «это впервые и по-настоящему».

Не страсть ради доказательства.

А два человека, которые слишком долго держали дистанцию.

Когда всё стихло, он лежал рядом, глядя в потолок. Музыка внизу продолжала греметь.

Его рука всё ещё лежала на её талии, но напряжение не исчезло полностью.

Она это чувствовала. Он повернулся к ней.

В его глазах не было победы. Была растерянность.

Как будто он только что понял — теперь всё стало ещё серьёзнее.

И назад дороги нет.