Глава 17

Тишина

Я проверяла свои старые записи, пытаясь найти хоть какой-то смысл в этой пустоте после ухода от Джеймса, когда зазвонил мой второй телефон — тот, номер которого знали всего два человека. Один из них сейчас бродил тенью вокруг моего дома, а вторым была миссис Миллер, пожилая соседка моей бабушки. Неделю назад бабушке стало плохо и ее отвезли в больницу.

Я сняла трубку, и у меня внутри всё похолодело.

— Эмили, деточка... — голос старушки дрожал. — Твоей бабушке совсем плохо. Врачи говорят, дело нескольких часов. Приезжай, она зовет тебя.

Мир, который я так старательно выстраивала из злости и отчуждения, в одно мгновение потерял всякое значение. Моя бабушка была единственной ниточкой, связывавшей меня с той маленькой девочкой, которой я была до того, как авария унесла моих родителей. Она была моим последним живым якорем в мире обычных людей.

Я бросила всё, наспех накинула пальто и уже через пятнадцать минут мчалась по шоссе в пригород. Дождь хлестал по лобовому стеклу, смывая границы между моим настоящим «я» и той ролью, которую я играла.

Я успела. Я влетела в палату провинциальной больницы, когда её дыхание уже было слабым, прерывистым. Я опустилась на колени перед кроватью, схватила её сухую, хрупкую ладонь. Она открыла глаза — мутные, угасающие, но в них вспыхнула такая бесконечная нежность, от которой моё сердце, привыкшее к холоду, просто разорвалось.

— Моя хорошая... моя Эмили... — прошептала она.

Для неё я не была «Тишиной». Я не была убийцей, которая когда-то застрелила Уилсона. Я была её внучкой. Через полчаса её рука в моей руке стала ледяной. Линия на мониторе выпрямилась с монотонным, безразличным писком.

Я не плакала. Я просто сидела в этой стерильной палате, глядя на её лицо, и понимала: теперь я абсолютно, бесповоротно одна. Мой последний причал исчез.

Похороны состоялись через два дня. Было серое, промозглое утро. Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, моросил мелкий, колючий дождь. На кладбище нас было всего трое: я, священник, монотонно читавший молитву, и старая миссис Миллер, которая тихо всхлипывала в стороне.

Я стояла у края свежей могилы. Запах мокрой глины и холодной осени пропитал мою одежду. Внутри меня была пустота — выжженная, мертвая пустыня. Я смотрела, как гроб медленно опускается вниз, унося с собой последнее тепло моего прошлого.

И вдруг моя кожа покрылась мурашками.

Это не был холод от дождя. Это было то самое знакомое, электрическое покалывание на затылке. Тот самый невидимый ток, который всегда возникал между нами. В моем мире этот инстинкт спасает жизнь — когда на тебя смотрят через оптический прицел, ты чувствуешь это физически.

Но этот взгляд не был угрозой. В нём не было холода наемника. Это был тяжелый, темный, укутывающий взгляд, полный такой глубокой боли и молчаливой поддержки, что у меня перехватило дыхание.

Я не стала резко оборачиваться. Медленно, сдерживая дрожь в коленях, я повернула голову в сторону старых плакучих ив у кирпичной ограды кладбища.

Там, в тени раскидистых ветвей, стоял высокий силуэт в черном пальто. Дождь стекал по его широким плечам, но он даже не пытался укрыться. Из-под черного капюшона на меня смотрели его глаза.

Джеймс.

Он нашел меня. Несмотря на мой побег, несмотря на то, что я вернула ему часы и розу, он был здесь. Он не подошел ближе, уважая моё горе и ту стену, которую я воздвигла между нами. Он просто стоял в тени, выполняя роль моего невидимого щита. Мой личный Призрак, который не дает мне окончательно провалиться в бездну одиночества.

Слезы, которые я сдерживала последние дни, наконец хлынули из глаз, смешиваясь с каплями дождя.

Внутри меня завязался мучительный узел. Я ненавидела его фамилию, я ненавидела то, кем был его отец, но в этот момент я любила его с какой-то отчаянной, безумной силой. За то, что он здесь. За то, что он единственный во всем мире знает, какая тьма на самом деле скрывается за моими плечами, и всё равно не отводит взгляда.

Я отвернулась обратно к могиле, чувствуя, как его присутствие держит меня, не давая упасть в эту мокрую землю.

После кладбища я не вернулась в город. Я поехала в старый дом бабушки — небольшое строение с покосившейся верандой, затерянное среди засыпающих садов. Здесь пахло сушеной лавандой, старой бумагой и детством. Тем самым временем, когда я еще не знала вкуса пороха и веса винтовки в руках.

Весь вечер я провела в кресле-качалке, глядя, как сумерки поглощают сад. Я была выжата досуха. Смерть бабушки оборвала последнюю нить, удерживающую меня в мире живых, а присутствие Джеймса на кладбище... оно выбило почву у меня из-под ног.

Спустя два дня, когда я варила кофе на старой плите, услышала тихий хруст гравия под колесами, а затем — шаги. Уверенные, тяжелые, знакомые.

Я не потянулась к ножу. Я даже не обернулась. Я знала, кто это.

Он вошел без стука. Дверь тихо скрипнула, и в кухню ворвался запах холодного дождя и его кожаной куртки. Я стояла спиной к нему, сжимая в руках чашку, и чувствовала, как воздух между нами снова начинает гудеть, превращаясь в оголенный провод под напряжением в миллион вольт.

Джеймс не произнес ни слова. Он подошел вплотную. Я чувствовала его жар, его прерывистое дыхание у своего затылка. Он медленно забрал чашку из моих рук и поставил её на стол.

Когда он развернул меня к себе, я увидела его глаза. В них была смерть  жалости и темного, первобытного признания. Он видел мою боль, мою злость, мою потерю. И он принимал всё это.

Мы молчали. Слова были бы ложью. Слова разрушили бы тот хрупкий купол, который мы создали вокруг себя.

Он первым сократил последние миллиметры. Его губы накрыли мои — нежно, осторожно, с какой-то отчаянной яростью. Это был поцелуй людей, которые знают, что завтра может не наступить. В нем был вкус соли, дождя и бесконечного одиночества.

Я ответила ему с той же силой. Мои пальцы вцепились в его плечи, я притянула его к себе, словно пытаясь врасти в него, спрятаться в нем от самой себя. Вся моя злость на его отца, весь мой страх перед правдой — всё это отступило на второй план, сгорая в пожаре этого прикосновения. Мы попятились к стене, не разрывая поцелуя. Его руки, сильные и собственнические, скользнули под мою кофту, обжигая кожу. Каждое его движение было требованием, на которое я отвечала стоном.

Я знала, что этот дом — святилище моей бабушки, место чистоты. И я знала, что привожу сюда сына человека, который разрушил мою жизнь. Это было кощунство, безумие, грех. Но в этот момент, когда Джеймс подхватил меня на руки, прижимая к себе, я понимала только одно: он — мой единственный способ чувствовать себя живой.

Мы переместились в спальню, где на старой кровати еще лежало лоскутное одеяло. В полумраке комнаты, под тихий стук дождя по крыше, мы начали этот танец теней.

Это не была любовь в обычном понимании. Это была битва. Это было искупление. Каждый поцелуй, каждое движение были попыткой заглушить крики прошлого. Я целовала мужчину, чей отец убил моих родителей, и позволяла ему владеть собой, зная, что я — та, кто пустил пулю в его сердце три года назад.

Напряжение было невыносимым. Мы сгорали в этой близости, отдавая друг другу всё, что у нас осталось. Его кожа была горячей, его объятия — стальными. В этой тишине старого дома мы стали одним целым — Призрак и Тишина, два осколка одной катастрофы, которые нашли друг друга среди руин.

Я закрыла глаза, отдаваясь этому безумию, чувствуя, как мир вокруг перестает существовать. Были только его руки, его дыхание и эта страшная, сладкая связь, которую не смогла разорвать даже смерть. Мы были прокляты, но в эти мгновения мы были вместе. И это было единственное, что имело значение.