Глава 16

Злость — удивительный анестетик. Она выжгла во мне остатки удушающей вины, заменив их холодной, расчетливой решимостью.

Я больше не могла притворяться. Каждое утро, когда Джеймс обнимал меня сквозь сон, я видела в его спящем лице черты его отца. Каждое «я рядом, маленькая моя» отдавалось во мне издевательским эхом той самой автокатастрофы.

Сначала я начала отдаляться незаметно. Стала позже возвращаться «с работы», ссылаясь на бесконечные годовые аудиты в своем двухэтажном офисе. В постели я утыкалась спиной в его грудь, симулируя крепкий сон, лишь бы избежать его поцелуев. Когда его пальцы пытались переплестись с моими, я мягко, но настойчиво убирала руку.

Джеймс чувствовал это. Я видела, как в его глазах росло недоумение, как он пытался окружить меня еще большей заботой, думая, что моя «офисная депрессия» прогрессирует. Его жалость бесила меня сильнее, чем если бы он направил на меня пистолет.

На четвертый день я поняла: если я не уйду сейчас, я либо убью его, либо выдам себя. А умереть от руки Призрака после того, как он узнает правду, я не хотела. Это было бы слишком легким исходом для нас обоих.

Я выбрала время, когда он уехал на встречу со своим информатором. Пентхаус встретил меня мертвой тишиной. Солнечные лучи пробивали панорамные окна, ложась на безупречный паркет. Здесь пахло им — кожей, дорогим парфюмом и металлом.

Я достала из шкафа свою дорожную сумку. Мои сборы были недолгими — у профессионалов вроде меня нет привычки обрастать хламом. Несколько черных водолазок, тактический костюм, пара любимых ножей. Я упаковывала вещи быстро, машинально, заглушая любые мысли.

Когда сумка была застегнута, я подошла к зеркалу в прихожей. Мое лицо выглядело бледным, осунувшимся. На запястье тикал «Patek Philippe». «Берлинский трофей». Часы, которые связывали меня с Призраком прочнее любых клятв.

Я медленно расстегнула ремешок. Тяжелое золото легло на ладонь. Оставить их здесь было самым трудным решением. Это означало отрезать пуповину, лишить себя последней ниточки, связывающей меня с иллюзией счастья.

Я положила часы на мраморную консоль у двери. Рядом с ними аккуратно опустила ту самую стальную розу, которую когда-то подарила ему. Без записок. Без объяснений. Призрак — умный парень. Он поймет этот безмолвный «клинг».

Я закинула сумку на плечо, в последний раз обвела взглядом квартиру и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Моя собственная квартира встретила меня запахом застоявшейся пыли и холодом. Здесь всё было простым, серым, неприметным — идеальное убежище для экономиста средней руки. Я бросила сумку на пол в коридоре, прошла в гостиную и без сил упала на диван.

Тишина. Та самая, настоящая тишина, которую я когда-то так любила, теперь казалась мне склепом.

Я смотрела в потолок, и меня медленно накрывало осознанием того, что я сделала. Я сбежала. Я бросила мужчину, который был готов отдать за меня жизнь. Но одновременно с болью я чувствовала дикое, извращенное облегчение. Здесь, в этих четырех стенах, мне больше не нужно было играть роль. Здесь я могла злиться. Могла ненавидеть его отца. Могла ненавидеть саму себя.

Я закрыла глаза, прижав колени к груди. Мое запястье без часов казалось неестественно легким и пустым. Я знала, что Джеймс вернется через два часа. Я знала, что он увидит пустую тумбочку, золотой хронометр и поймет, что я ушла.

Он будет искать меня. Он перевернет этот город. Но сейчас, в своей холодной квартире, я наконец выдохнула.

Призрак

Я вошел в квартиру, и тишина, которая обычно была уютным фоном для нашего вечера, теперь ударила по ушам, как звон в пустом колоколе. Воздух был стерильным. Из него исчез тот едва уловимый аромат её духов, который я уже привык считать запахом дома.

Я прошел в спальню. Шкаф был приоткрыт. Половина вешалок пустовала — те самые черные водолазки и практичные куртки исчезли. Никакого хаоса, никакой спешки. Она ушла профессионально, собрав свою жизнь в одну сумку.

На мраморной консоли в прихожей лежали часы. Мой «Patek Philippe». Золото тускло блестело под лампой, и тиканье механизма казалось мне слишком громким. Рядом лежала стальная роза.

Она вернула мне всё. Время, память, символы. Она попыталась стереть нас, оставив меня в этом огромном, пустом пентхаусе.

Я сел на банкетку, сжимая в ладони тяжелый хронометр. Ярость? Нет. Скорее, глухая, тягучая боль и чувство вины. Я вспомнил её лицо на мосту — бледное, почти прозрачное. Вспомнил её дрожащие руки. Я был идиотом. Я вывалил на неё свою тьму, рассказал о смерти отца, об этой вечной жажде мести, не подумав о том, что для неё, потерявшей родителей в той жуткой аварии, мои слова могли стать триггером. Она просто не выдержала. Слишком много смерти, слишком много тяжелых признаний для одной женщины, которая и так живет в вечном напряжении.

«Ей нужно время», — подумал я, закрывая глаза. Если я сейчас ворвусь к ней, если начну требовать объяснений, я потеряю её навсегда. Тень нельзя поймать силой, она просто растворится.

Я решил дать ей это время. Пусть она вернется в свою привычную рутину. Пусть снова станет «экономистом Эмили», которая считает цифры в своем тихом двухэтажном офисе. Пусть почувствует себя в безопасности от моих демонов.

Но отпустить её совсем я не мог. Призрак никогда не оставляет то, что ему дорого, без присмотра.

Следующие несколько дней я превратился в её невидимого хранителя. Я не приближался к ней. Я не звонил и не писал. Я просто был рядом — в тени соседних зданий, в тонированном стекле арендованной машины, в объективе снайперского прицела, который я использовал только для того, чтобы видеть её лицо.

Вот она выходит из своей квартиры. Серое пальто, собранные волосы. Она выглядит усталой. Я вижу, как она оглядывается по сторонам — инстинкты наемника не спят, — но я умею прятаться лучше всех в этом мире.

Вот она заходит в свой офис. Я сижу на крыше напротив, вдыхая прохладный утренний воздух. В моем бинокле видно, как она включает лампу, садится за стол, берет какую-то папку. Она кажется такой маленькой и одинокой в этом скучном кабинете. Мне чертовски хочется спуститься, обнять её и сказать, что ей больше нечего бояться. Но я знаю: сейчас я для неё — главная угроза её спокойствию.

Вечером я следовал за ней до самого дома. Она покупала продукты в небольшом магазине, долго выбирала яблоки, а я стоял через дорогу, прислонившись к стене, и чувствовал, как внутри всё сжимается от нежности и жалости. Она пытается жить «нормальной» жизнью, но я вижу, как напряжены её плечи.

Она боится, что я приду мстить за её уход? Или она просто не может справиться с тем, что мы узнали друг о друге?

— Спи спокойно, Тишина, — прошептал я, когда в её окне погас свет. — Я здесь. Я прикрываю твой сон.

Я не знал, сколько это продлится. Я просто ждал, когда её раны затянутся, когда она поймет, что я не враг ей, несмотря на всю мою кровавую историю. Я готов был ждать вечность, лишь бы она снова посмотрела на меня так, как в ту ночь на капоте машины.