Глава 15

Тишина

Стук его сердца под моей ладонью отозвался в моем теле оглушительным, болезненным эхом. Ритмичный, сильный, живой. Это было сердце сына Уилсона О'Нила.

«Убей меня, если хочешь», — говорил его жест. Он предлагал мне свою жизнь, даже не подозревая, что я уже забрала жизнь его отца.

Внутри меня что-то с треском надломилось. Последняя плотина, которую я так отчаянно строила эти три дня, рухнула под напором его тепла. Я была так измотана. Десять лет я жила только местью, холодом и контролем. Я бежала от его звонков, брала смертельные заказы, пыталась возненавидеть его за его фамилию, но сейчас, когда его горячее дыхание обжигало мою щеку, вся моя ярость и страх испарились, оставив лишь звенящую, голодную пустоту.

Я не могла больше бороться. Ни с ним, ни с судьбой, которая так издевательски швырнула нас друг другу.

Пальцы ослабли. Нож с тихим металлическим звоном выскользнул из моей руки и упал на бетонную крошку.

Я издала тихий, похожий на стон вздох и рванулась вперед, окончательно сдаваясь. Мои руки взлетели к его шее, пальцы судорожно вцепились в его плечи, притягивая его к себе с силой, на которую была способна только отчаявшаяся женщина. Я вжалась в его грудь, прячась от всего мира, от своего прошлого и от той страшной правды, которая стояла между нами.

Если нам суждено сгореть в этой бездне, я хотела сгореть прямо сейчас. В его руках.

Я поцеловала его так, словно пыталась выпить его душу, забрать его боль и заставить его забыть всё, кроме меня. Я кусала его губы, чувствуя, как его руки — руки Призрака — собственнически сжимают мою талию, приподнимая и вжимая в холодный металл контейнера.

Мне больше не было холодно. Мне было невыносимо, обжигающе горячо.

Я знала, что совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Я знала, что этот союз проклят, что наше прошлое рано или поздно настигнет нас и разорвет на куски. Но прямо сейчас, когда его сильное тело прижимало меня к контейнеру, когда его пальцы запутались в моих волосах, лаская затылок, мне было абсолютно плевать.

Пусть завтра наступит ад. Пусть завтра он узнает правду и возненавидит меня. Но сегодня я принадлежала ему, а он — мне.

Я запустила руки под его куртку, чувствуя горячую кожу его спины, пересчитывая пальцами каждый мускул. Он тяжело, прерывисто дышал мне в губы, шепча мое имя как заклинание. И в этом шепоте было столько любви и облегчения, что у меня щемило сердце. Он думал, что спас меня. Он не знал, что мы оба добровольно шагнули в капкан.

Я закрыла глаза, растворяясь в его ласках, в его запахе кожи, дождя и пороха. Я сдалась. «Тишина» капитулировала перед «Призраком». И это поражение ощущалось как самая сладкая, самая желанная победа в моей жизни.

Две недели спустя.

После случившегося между контейнерами наши отношения превратились в нечто среднее между прекрасным сном и самым изощренным кругом ада.

Я сдалась. Мои защитные барьеры не просто дали трещину — они испарились под его прикосновениями. Джеймс стал моим личным наркотиком, моей тихой гаванью и моим самым страшным кошмаром.

Он забрал меня с того заброшенного пирса и больше не отпускал. Мы начали жить на два дома, но всё чаще я просыпалась в его квартире. Призрак — человек, которого спецслужбы считали безжалостной машиной смерти, — дома становился невероятно внимательным, бережным и... нежным. Это ранило меня сильнее любой пули. Он искренне верил, что я — глубоко травмированная сирота, которой нужна защита. Он заваривал мне кофе по утрам, целовал в макушку перед тем, как я уходила в свой двухэтажный офис, и укрывал пледом, когда я засыпала на диване за изучением финансовых отчетов.

А я умирала от любви и вины.

Каждый раз, когда его сильные руки обнимали меня со спины, я закрывала глаза и видела прицел винтовки три года назад. Я чувствовала тепло его кожи, вдыхала его запах и думала: «Я убила твоего отца, Джеймс. Человека, который убил моих родителей. Я — причина твоего одиночества». Это знание лежало между нами невидимой гранитной плитой.

Наша близость из-за этого стала отчаянной, почти яростной. Наша химия была настолько мощной, что порой пугала меня саму. В постели мы не разговаривали. Там, под покровом темноты, мы просто сгорали друг в друге. Это был мой единственный способ сбежать от реальности. В его объятиях я заглушала голос совести. Я целовала его так, словно каждый раз был последним, отдавая всю себя, пытаясь искупить ту кровь, которая текла между нашими семьями. И он отвечал мне тем же — с дикой, голодной страстью мужчины, который наконец-то нашел свою гавань.

В профессиональном плане мы тоже изменились. Мы больше не конкурировали. Мы заключили негласный союз. Если я брала заказ, Джеймс неизменно оказывался где-то рядом — моей невидимой страховкой на крышах. Он думал, что оберегает свою «хрупкую» Эмили от опасностей ремесла. А я позволяла ему играть в рыцаря, потому что видеть его в прицеле своей оптики, знать, что он прикрывает мою спину, было самым извращенным и сладким чувством на свете. Два самых опасных киллера в мире работали в идеальном тандеме, понимая друг друга без слов, по одному лишь движению тени.

«Patek Philippe» на моем запястье продолжал тикать, отсчитывая секунды нашей украденной жизни. А на его столе в кабинете рос тот самый кактус, рядом с которым по-прежнему лежала стреляная гильза. Наша маленькая святыня.

Я знала, что эта идиллия построена на пороховой бочке. Рано или поздно правда выйдет наружу. В нашем мире секреты долго не живут. Джеймс найдет зацепку, или кто-то из прошлого решит заговорить. И тогда наш карточный домик рухнет, погребая нас обоих под обломками.

Но сейчас, глядя, как он спит рядом со мной, размеренно дыша, я аккуратно проводила пальцами по его скуле. Я любила его так сильно, что мне было плевать на неминуемую расплату. Пусть завтра будет ад. Пусть завтра он захочет меня убить. Но сегодня я прижималась к его груди, слушая стук его сердца, и молила время остановиться.

Но все же, постепенно, как яд, в кровь начала просачиваться злость. Она была холодной, острой и совершенно нелогичной, но я ничего не могла с ней поделать.

Причина была в том, как Джеймс относился к памяти своего отца.

Мы сидели в его кабинете, пили вино после очередного «совместного» дела. Он достал из сейфа старую фотографию — Уилсон О'Нил, улыбающийся, на фоне какого-то особняка. Джеймс смотрел на неё с такой тоской и уважением, что у меня свело челюсти.

— Он был жестким человеком, Эмили, — тихо сказал Джеймс, проводя пальцем по снимку. — Но справедливым. Он всегда говорил, что в нашем мире есть только семья и долг. Если кто-то вставал у него на пути, он просто... убирал препятствие. Это был бизнес, ничего личного. Он учил меня, что сантименты — это для слабых.

«Бизнес», — пронеслось у меня в голове. «Ничего личного».

В этот момент я почувствовала, как во мне закипает бешеная, неконтролируемая ярость. Бизнес? Моя мать, которая до последнего пыталась выбраться из той искореженной машины — это был просто «бизнес»? Мой отец, чье лицо я помню только по старым фото — это было просто «препятствие»?

Я смотрела на Джеймса и видела, как он неосознанно копирует жесты своего отца. Та же манера держать бокал, та же снисходительная улыбка, когда он говорит о «сопутствующем ущербе». Он защищал меня, но он по-прежнему оправдывал человека, который превратил мою жизнь в пепел.

Он жалел меня за то, что я сирота, но при этом восхищался человеком, который сделал меня такой. Это двуличие начало сводить меня с ума.

Моя злость росла с каждым его словом о «несправедливо убитом родителе».
— Твой отец был святым, да, Джеймс? — сорвалось у меня с губ. Голос прозвучал резче, чем я планировала.

Он удивленно поднял бровь:
— Нет, конечно. Но он был верен своим принципам. Тот, кто нажал на курок три года назад... этот человек не просто убил мужчину. Он разрушил порядок. И когда я найду его, я заставлю его страдать так, как страдал мой отец в последние минуты.

Он говорил это с такой праведной уверенностью, что мне захотелось рассмеяться ему в лицо. Его отец страдал? Мои родители сгорали в запертой машине! А он сидит здесь, в роскошном пентхаусе, построенном на крови моих близких, и рассуждает о «порядке».

Меня начало бесить даже его покровительственное отношение. Он считал меня «жертвой обстоятельств», которую нужно опекать. Он не понимал, что я не жертва — я его возмездие. Каждый раз, когда он целовал меня, пытаясь «залечить мои раны», я чувствовала не благодарность, а желание вогнать нож ему под ребра — просто чтобы он понял, что его «справедливый» отец породил не только Призрака, но и Тишину.

Злость смешивалась с влечением, создавая взрывоопасную смесь. Теперь наши ночи стали другими. В них стало больше агрессии. Я больше не сдавалась — я боролась с ним, кусала его, царапала, выплескивая всю свою ненависть к Уилсону на его сына. А Джеймс... он принимал это за страсть. Он думал, что я так «раскрываюсь», не понимая, что я просто пытаюсь не закричать от осознания того, как сильно я его ненавижу и люблю одновременно.

Эта злость стала моей новой опорой. Она помогала мне не сойти с ума от вины. Теперь, когда я смотрела на него, я видела не только мужчину своей мечты, но и наследника монстра. И этот наследник всё еще планировал отомстить мне за смерть того, кто заслужил её больше всех на свете.

Игра стала еще опаснее. Теперь я не просто скрывала правду — я копила ярость, гадая, что случится раньше: я сорвусь и всё ему выскажу, или моя злость окончательно превратит нашу любовь в пепелище.