Глава 14

Я сидел в машине, мотор тихо урчал, а город за стеклом казался чужим театром — огни, машины, люди, у которых свои трагедии и свои счастливые случайности. А у меня в голове крутилась её фраза — короткая, простая, как пулевой шрам: «Я нашла его. И забрала его жизнь».В её голосе не было торжества; там была усталость, почти вина, и это задело меня глубже, чем я ожидал. Вместо презрения возникло странное, тревожное сострадание.

Я чувствовал, как подкатило тепловое волнение — не от влечения (оно и так было), а от жалости. Мне жалко было её — ту маленькую девочку, которую сломали, ту женщину, которая научилась выживать, превратив боль в оружие. Видеть рядом с собой человека, который тащит такой груз, — это как смотреть на рану, которая медленно гноится: хочется залепить пластырь, но понимаешь, что пластырь не вернёт утраченного.

Вместе с жалостью пришло желание защищать. Я ловил себя на мысли, что готов сделать для неё то, что давно не делал ни для кого: опустить занавес, взять ответственность и сделать так, чтобы её не коснулся мир, который её сломал. Это чувство было странно отзвучено моим собственным опытом потери — не сочувствием к утрате, а пониманием, как легко человек может превратиться в инструмент мести. Она не просила пощады, но мне хотелось её дать.

Я также испытывал некое внутреннее противоречие. В голове всплывали логические цепочки, рабочие алгоритмы: «она убивала — это хорошо или плохо?», «можно ли считать её героем или палачом?» Но эмоции просто переполняли расчёт.

Её одиночество — оно шло от неё, как запах, и я чувствовал его всем телом. Я думал о том, как редко позволяю кому-то увидеть себя по-настоящему. И чем больше она открывала — пусть и через такие тяжёлые признания — тем сильнее хотелоcь остаться. Помочь ей не потому, что она уязвима, а потому что в её уязвимости была какая-то чистота, которая меня притягивала.

Когда я возвращался домой, в груди оставалось тёплое, нелепое чувство жалости, смешанное с желанием быть рядом. Я не знал, что делать с этой жалостью — поглотить её в работе, сжать в кулак или превратить в обещание. Но одно понимал точно: я не смогу отступить. Мне хотелось найти способ облегчить её путь, не разрушив себя. И, быть может, это и есть начало чего-то, что никак не укладывается в понятия «работа» или «обязательства» — это было ближе к слову, которое я редко себе позволял: доверие.
Три дня спустя...

Три дня. Семьдесят два часа тишины.

Сначала я думал, что она переваривает наш разговор. Я винил себя за то, что вывалил на неё историю об отце. Она выглядела такой хрупкой на том мосту, такой надломленной. Мне хотелось обнять её и никогда не отпускать, защитить от этого мира, который так жестоко обошелся с нами обоими. Но мой телефон молчал. Сообщения висели непрочитанными.

На второй день внутри начало расти беспокойство. Экономист Эмили Эшфорд не выходила на работу. «Тишина» не появлялась в сети.

На третий день я перестал быть влюбленным Джеймсом. Проснулся «Призрак».

Я вычислил её за два часа. Старые каналы связи, перехват зашифрованных пакетов данных. Она взяла заказ. Срочный, опасный, самоубийственный. Сектор порта, заброшенные склады. Цель — торговец оружием, за которым охотились три агентства.

Я был там раньше неё. Залег на соседнем ангаре, вдыхая запах мазута и соленой воды. В прицел я видел, как она появилась на крыше напротив. В черном тактическом костюме, собранная, холодная, она казалась частью теней. Мое сердце болезненно сжалось — мне было невыносимо жаль её. Она снова была в этой тьме, одна, с винтовкой, когда должна была пить чай в своем уютном двухэтажном офисе.

Я видел, как она замерла, ловя цель в перекрестие. Я видел, как её палец лег на спуск.

«Прости, Эмили. Но я не дам тебе испачкать руки сегодня», — подумал я.

Я нажал на курок на долю секунды раньше. Моя пуля разнесла голову цели прежде, чем она успела выстрелить.

В прицеле я увидел, как она вздрогнула. Она мгновенно поняла, что произошло. Она знала этот почерк. «Призрак» снова украл её добычу. Но на этот раз в её движениях не было азарта. Только паника. Чистая, неприкрытая паника.

Она бросила винтовку — неслыханно для профессионала её уровня — и рванула к пожарной лестнице.

— Эмили! — крикнул я, вскакивая. Мой голос утонул в шуме портовых кранов.

Я сорвался за ней. Я летел по ржавым крышам, перепрыгивая через провалы. Адреналин бил в голову, но больше всего меня жгла жалость. Почему она бежит? Почему не посмотрит на меня? Я ведь здесь, я хочу помочь!

Она спрыгнула на землю, едва не подвернув ногу, и бросилась в лабиринт контейнеров. Она бежала отчаянно, как загнанный зверь. Её движения были резкими, ломаными. Я видел, как она спотыкается, как тяжело дышит.

— Стой! Эмили, это я! — я нагонял её. Мои ноги были длиннее, я был быстрее.

Я видел её спину, её развевающиеся волосы. В груди всё ныло от странной смеси любви и сострадания. Мне хотелось поймать её, прижать к себе и спросить: «Что случилось? Почему ты молчишь? Кто тебя напугал?».

Я загнал её в тупик между двумя огромными красными контейнерами. Она резко развернулась, тяжело дыша, её лицо было бледным, как полотно, а в глазах... Боже, в глазах была такая смесь ужаса и ненависти, что я невольно остановился.

— Уходи, — прохрипела она, прижимаясь спиной к гофрированному металлу. — Уходи, Джеймс. Не подходи ко мне.

Я сделал шаг вперед, протягивая руку.
— Эмили, маленькая моя, что с тобой? Это из-за того разговора? Прости меня, я не хотел тебя расстраивать...

— Не называй меня так! — вскрикнула она, и я увидел, как её рука потянулась к ножу на бедре. — Ты не понимаешь... Ты ничего не понимаешь!

Я стоял в трех метрах от неё, чувствуя, как моё сердце разрывается на части. Я видел её боль, видел её страх, но не мог понять его причину. Мне было так жаль эту женщину, которая прямо сейчас готова была убить меня, лишь бы не подпустить ближе.

— Я просто хочу помочь, — тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче. — Я забрал цель, чтобы ты могла уйти. Чтобы ты была в безопасности. Посмотри на меня, Эмили. Это я.

Но она не смотрела. Она глядела куда-то сквозь меня, и в этом взгляде была бездна, в которой я рисковал утонуть вместе с ней. Моя Тишина разрушалась на глазах, и я был готов на всё, чтобы склеить её обратно. Даже если мне пришлось бы пойти против всего мира.

Я медленно опустил руки, показывая пустые ладони. Шаг за шагом, как к раненому, дикому зверю, который в любой момент может броситься.

— Эмили, тише... Я безоружен. Посмотри на меня.

Ее пальцы так сильно сжали рукоять ножа, что побелели костяшки. Она тяжело, рвано дышала, и в этом узком пространстве между контейнерами звук ее дыхания казался оглушительным. В ее глазах не было привычной ледяной маски «Тишины». Там горел какой-то безумный, выжигающий душу пожар. Злость, дикая боль и... страх. Такой глубокий, что у меня самого сжалось горло.

— Зачем ты пришел? — выплюнула она, и ее голос дрогнул. — Зачем ты забрал мою цель? Кто просил тебя вмешиваться, Джеймс?!

— Потому что ты тонешь, — тихо сказал я, делая еще один осторожный шаг. Металл контейнера за ее спиной гудел от ветра, доносившегося с залива. — И я не собираюсь стоять и смотреть на это. Ты три дня не выходила на связь. А потом берешь этот самоубийственный заказ... Ты хочешь умереть, Эмили? Пытаешься заглушить ту боль на мосту?

— Ты ничего не знаешь! — крикнула она, и на ее глазах выступили слезы, которые она тут же зло смахнула свободной рукой. — Прекрати строить из себя спасителя! Мы не друзья, Джеймс. Мы наемники. Мы чудовища. Между нами ничего нет и быть не может!

— Не лги мне, — мой голос стал жестче, но в нем все еще звенела та огромная, щемящая жалость, которую я не мог контролировать. Я видел ее насквозь. Она пыталась оттолкнуть меня, спрятаться за своей агрессией, потому что ей было невыносимо больно. — Ты можешь врать себе, но не мне. Я чувствую то же самое. На мосту... мы открыли друг другу душу. Я знаю, что ты пережила. Знаю, как тяжело жить с этой пустотой внутри. И мне плевать, кто мы для остального мира. Для меня ты — Эмили. И я хочу помочь тебе выбраться из этой темноты.

Она горько, надрывно рассмеялась. Этот смех полоснул меня по сердцу хуже лезвия.

— Выбраться? — она посмотрела на меня с такой невыразимой скорбью, что мне захотелось закрыть ее собой от всего мира. — Джеймс... мы оба уже на самом дне бездны. Просто ты еще не понял этого. Ты думаешь, что можешь меня спасти? Ты не сможешь. Никто не сможет.

— Мы попробуем, — я сделал последний шаг, сокращая дистанцию до минимума.

Она резко вскинула руку с ножом, упираясь острием мне прямо в грудь, туда, где под курткой бешено колотилось сердце. Я замер. Расстояние между нами было ничтожным. Я чувствовал жар, исходящий от ее тела, видел, как дрожат ее губы, и ощущал этот сумасшедший, электрический ток, который всегда возникал между нами.

— Уходи, — прошептала она, и в ее глазах я увидел мольбу. — Пожалуйста, уходи. Я не хочу... я не должна быть рядом с тобой.

Я не ответил. Вместо этого я медленно накрыл своей ладонью ее руку, сжимающую нож. Она попыталась вырваться, но я держал крепко, чувствуя, как ее всю трясет от внутреннего напряжения. Я плавно потянул ее руку вниз, убирая сталь от своей груди, и прижал ее ладонь к своему сердцу.

— Стреляй, если хочешь. Бей ножом, — прошептал я, наклоняясь к самому ее лицу. От ее близости у меня кружилась голова. — Но я не уйду. Я видел слишком много смертей, Эмили. И я не позволю этой работе забрать еще и тебя. Твои родители... их не вернуть. Но ты жива. И ты не должна страдать за чужие грехи.

Я потянулся к ней, не в силах больше сопротивляться этому притяжению. Мои губы коснулись ее виска, затем щеки, ловя соленый вкус ее слез. Ей было больно, ей было страшно, и я хотел забрать эту боль себе, растворить ее в своем тепле.

Эмили застонала — тихо, отчаянно. На секунду мне показалось, что она сдалась: ее голова безвольно опустилась мне на плечо, а свободная рука вцепилась в мою куртку с такой силой, словно она падала со скалы.

Я крепко обнял ее, утыкаясь лицом в ее волосы, вдыхая ее запах. Мне было так чертовски жаль ее в этот момент. Сильная, смертоносная «Тишина» сейчас казалась мне самой беззащитной женщиной на земле. Я не знал, какая именно буря бушует в ее голове, но я поклялся себе, что буду стоять рядом с ней, пока этот шторм не утихнет. Чего бы мне это ни стоило.