Глава № 13 «Гнилой плод»

                                     Дэниел.

Расчленения трупа — это, занятие неожиданно увлекательное. Но чертовски грязно, муторно и долго. Иногда меня забавляет, какие именно детали в подобных ситуациях раздражают больше всего. Не кровь. Не запах. И даже не сам факт происходящего.

Время.

Мой злейший враг. Я всегда плохо переносил ожидание. Медленные процессы действуют на меня почти физически. Словно внутри начинает нарастать раздражение, пока результат не становится ощутимым. Долгое время я считал это особенностью характера.

Пока не начал смотреть на собственный мозг чуть внимательнее.

Если отбросить иллюзии о «личности», всё оказывается куда проще: миллиарды нейронов, обменивающихся электрическими импульсами, короткие вспышки потенциала действия, пробегающие по аксонам и сталкивающиеся в узких химических промежутках синапсов.

Из этого хаоса почему-то возникает то, что люди называют мыслями, и предпочтениями.

Например — моя очевидная неприязнь к медленным результатам.

Система вознаграждения мозга работает предельно примитивно. Когда результат приходит быстро, мезолимбический путь выбрасывает дофамин. Не как награду — скорее, как обещание награды.

Там закрепляется простая формула:
быстрое действие — быстрый результат — всплеск дофамина.

Повтори это достаточно раз, и нейропластичность сделает остальное.

Синапсы утолщаются.
Связи усиливаются.
Петля замыкается.

И вот уже твой мозг начинает предпочитать мгновенные решения долгим стратегиям.

Это не слабость.

Это оптимизация.

Лимбическая система работает быстрее коры. Амигдала принимает решение раньше, чем префронтальная кора успевает его проанализировать. Рациональность в таких случаях — всего лишь запоздалый комментарий к уже принятому импульсу.

Я не стремлюсь к быстрому результату потому, что так решил.
Я стремлюсь к нему потому, что моя система вознаграждения обучена именно так.

Мозг запоминает эффективность. Со временем она становится доминирующей. И тогда терпение начинает ощущаться почти как неисправность системы. Словно пытаешься заставить механизм работать медленнее, чем он был спроектирован.

Иногда мне кажется, что людей пугают такие объяснения.

Им не нравится мысль о том, что личность — это всего лишь архитектура нейронных связей. Что мораль, импульсы и привязанности можно разложить на дофамин, серотонин, норадреналин и электрические импульсы.

Мне это, наоборот, кажется честным. Если понимать устройство машины, которой ты управляешь, — её гораздо легче использовать.

Хотя есть одна ирония.

Осознавать собственную нейробиологию — ещё не значит выйти из-под её влияния. Префронтальная кора может анализировать лимбическую систему. Но она всё равно находится внутри того же мозга.

Тем не менее я умею контролировать свои импульсы, в отличии от некоторых идиотов.

Вроде моего отца.

Говорят: «Яблоко от яблони». Пожалуй, в моём случае законы гравитации дали сбой. Пока мой старик катится под откос, ведомый каждым минутным импульсом, я стою на месте и просто наблюдаю. Да, я упал с того же дерева, но я отказываюсь гнить по законам распада. Моя выдержка — это мой личный антисептик.

Я вижу, как его корёжит от одного моего вида. Ему ведь всегда всё было не так: будь я его точной копией, он ненавидел бы во мне свои пороки, а сейчас, когда я на него не похож, он бесится от моей инаковости. Я для него дичка, выросшая вопреки всем его ожиданиям.

Но парадокс в том, что этому цепному псу приходится подавлять свой рык. Он вынужден совладать с собой, наступая на горло собственной ярости, потому что знает: сорваться на меня — значит причинить боль матери. А для него это единственный нерушимый предел. Он скорее сгниёт заживо в собственном бессилии или пустит пулю в лоб, чем станет причиной её слёз. И в этой нелепой связке мы и существуем.

— Дэниел? Вы здесь?

Голос доктора Штерна прорезал мои мысли, как скальпель — перезревшую мякоть.

Я моргнул.

Реальность вернулась рывком. Стерильный запах, слишком мягкое кожаное кресло и мерное тиканье настенных часов, которое в тишине кабинета звучало как удары молота.

Я перевёл взгляд на Штерна. Он сидел напротив, сложив руки на коленях, и смотрел на меня с этим своим фирменным «профессиональным сочувствием». Его очки поблескивали в свете настольной лампы, скрывая глаза, но я чувствовал, что он пытается прощупать пульс моей недавней задумчивости.

— Да, — я кашлянул, возвращая себе голос. — Засмотрелся на ваш кактус. У него на редкость упрямый вид.

Штерн едва заметно улыбнулся, не сводя с меня глаз.

— Кактус подождёт. Мы говорили о контроле, Дэниел. Вы замолчали на полуслове, когда я спросил, что происходит с вами в момент импульса. Похоже, у вас в голове сейчас был целый монолог. Поделитесь?

— Рабочие моменты. — увиливаю я.

— Хорошо. Оставим эту тему, перейдем к следующей. Насчет ваших, отношениях с отцом...

Я разжал пальцы. Кожа на кресле сохранила вмятины.

— Ничего нового, доктор. Просто в очередной раз убедился, что биология, штука ироничная. Я чувствую себя... чистым. В отличие от него.

— Чистым? — Штерн чуть подался вперед, зацепившись за слово. — Это интересное определение. Обычно люди используют слова «спокойный» или «сдержанный». Почему именно «чистый»? Вы чувствуете, что он — это некая грязь, которой вы боитесь заразиться?

Я криво усмехнулся и откинулся на спинку.

— Скорее, он — это компост, на котором я вырос. Знаете, в ботанике есть такое понятие: семя берет из гнилого плода всё полезное, но само не становится гнилью. Ему приходится смотреть на меня каждый день и видеть, что я не сломался. Что я не кричу, когда хочется, и не бью посуду, когда злюсь. Его это бесит.

— И как вы себя чувствуете, когда понимаете, что ваша выдержка его бесит? — мягко спросил Штерн, что-то быстро помечая в блокноте. — Это приносит вам удовлетворение? Или это тоже своего рода насилие над собой, быть идеальным только ради того, чтобы позлить его?

Вопрос попал в цель. Я почувствовал, как в груди снова зашевелилось то самое. Тёмное. Импульс. Желание встать и выйти, хлопнув дверью так, чтобы штукатурка посыпалась.

— Я чувствую, что это единственная стена, которая отделяет меня от превращения в него, — ответил я, глядя прямо в отражение своих глаз в его очках. — Если я дам слабину хоть в чём-то малом... стена рухнет.

Штерн долго молчал, глядя на меня. Потом медленно выдохнул.

— Тяжело быть единственным взрослым в доме, где живет стихийное бедствие, не так ли? Скажите, Дэниел, а для самого себя — не для матери, не назло отцу — кто вы в этом кабинете прямо сейчас?

— Кто я? — я повторил вопрос Штерна, пробуя его на вкус, как что-то потенциально ядовитое. — Сейчас я просто человек, который очень хочет курить, но вместо этого сидит в вашем кабинете.

Я отвел взгляд от его очков. Внутренне я понимал: этот человек — единственный, кто видел меня настоящим. Мы копаемся в моих мозгах, уже три года. Три года еженедельных сессий, которые не прерывались, где бы я ни находился. Саймон Штерн, был со мной в Zoom, когда я торчал в дождливом Лондоне, и принимал меня лично, когда я возвращался в Сицилию. Он подстраивался под мои перелеты, под мои срывы и периоды ледяного молчания.

На самом деле, я был ему благодарен. Без этой его дотошности я бы, наверное, уже давно сорвался. Хотя, с другой стороны... за те чеки, что я ему выписываю, он, вероятно, согласился бы проводить терапию даже по межгалактической связи, прилетев ко мне на Марс на личном шаттле.

— Кстати, о курении и импульсах, — Штерн перевернул страницу блокнота. Его тон изменился, стал более деловым. — Раз уж мы заговорили о стене, которую вы выстроили. Как дела с «кирпичами»? Я имею в виду препараты. Вы принимаете новый курс без пропусков?

Я заставил себя не морщиться. Четыре месяца назад мы в очередной раз сменили схему. Прошлые таблетки превращали меня в овощ днем, но совершенно не мешали мне пялиться в потолок до пяти утра.

— Принимаю, доктор. По расписанию, — ответил я, рассматривая свои ногти. — Бессонница... отступила. Теперь я сплю. Но иногда мне кажется, что этот сон слишком глубокий. Будто я тону в киселе.

— Это побочный эффект адаптации, мы обсуждали, — Штерн внимательно всмотрелся в моё лицо. — Но это лучше, чем те четыре часа прерывистого забытья, которые были у вас полгода назад. Как общее состояние? Нет ли чувства «эмоциональной приплюснутости»? Помните, на прошлом препарате вы говорили, что мир стал серым.

Я задумался. Серым мир был всегда, таблетки тут ни при чём. Просто сейчас эта серость стала... упорядоченной.

— Чувствую себя собранным, — наконец произнёс я. — Это главное. Мне нужно быть собранным, чтобы выносить климат в моей работе. Если я стану «эмоционально глубоким», я просто не выживу там и дня.

— Дэниел, вы понимаете, что за три года мы с вами только и делаем, что строим убежище внутри вашей головы? — Штерн чуть опустил очки, глядя на меня поверх линз. — Но вы не можете вечно жить в бункере, даже если он очень дорого обставлен и там отличная аптечка. Препараты — это костыли. Они помогают идти, но они не выбирают дорогу.

— Моя дорога пока ведет только к одному: дождаться, когда мать будет в безопасности, — я посмотрел на часы. Время приема заканчивалось. — И пока ваши «костыли» держат меня на ногах, я буду продолжать платить, доктор.

Я поднялся с кресла, и в ту же секунду мой внутренний «метроном» застучал быстрее. Штерн ещё что-то помечал в блокноте, а я уже не мог отвести взгляда от стула. Он стоял под углом примерно в пятнадцать градусов к краю стола.
Я молча подошел и задвинул его. Идеально параллельно линии паркета. Только после этого зуд в затылке утих.

— До встречи, Штерн, — бросил я, не оборачиваясь.

На улице уже густели сумерки. Воздух стал тяжелым, синеватым. Город переходил в режим неоновых огней.

Я закурил сигарету, и когда огонек достал до фильтра я выбросил окурок и сел в машину. В голове всё ещё стоял гул — последствия той самой бессонной ночи. Я провалился в тяжелый, ватный сон только под утро и проспал до обеда, но проснулся с ощущением, будто меня пропустили через центрифугу. Спать три часа или двенадцать — разницы никакой, если твоя голова — это поле боя.

Телефон завибрировал на приборной панели, нарушая стерильную тишину салона. На экране высветилось: «Мама».

Я выждал три гудка, прежде чем нажать на кнопку. Мне сразу было известно, для чего, она звонит.

— Да, мам. — тяжело вздыхая, отвечаю я.

— Дэни, дорогой... — голос её дрожал, в нём слышалась та самая хрупкость, которая заставляла меня зубами вгрызаться в самоконтроль. — Как ты?

— Всё в порядке, — ответил я, нежилая больше ждать не секунды, того, когда она наконец перейдет к делу, и мы закончим этот разговор. Но я сдерживаю в себе, наплыв. — Как ты сама?

— Н-у-у, как я могу быть... Ты же знаешь. Я звоню спросить про отца. Есть новости от адвокатов? Следствие ведь... они могут оставить его там надолго. Нужно что-то делать, Дэни. Нужно как-то ускорить процесс, может, поговорить с теми людьми...

Я слушал её и смотрел на свои руки на руле. Если бы она знала, как сильно мне плевать. Если бы она только могла заглянуть в мою голову, она бы увидела, что для меня идеальный вариант — это если бы отец навсегда остался в этой камере. Там ему и место.

Но конечно же вслух я сказал другое:

— Я работаю над этим, мам. Адвокаты делают запросы, но пока безрезультатно. Система неповоротлива, ты же понимаешь.

— Пожалуйста, сынок, поторопись... — она начала переходить на тот тон, от которого у меня сводило челюсть. Давление на жалость, воспоминания о том, как «раньше всё было иначе». — Он ведь пропадёт там. Он не выдержит, он такой эмоциональный...

«Эмоциональный». Хорошее слово для человека, который превратил нашу жизнь в минное поле.

— Мам, мне нужно ехать, — перебил я её максимально мягко, но твердо. — Я в потоке машин, неудобно говорить. Я наберу тебя завтра, как только будут новости.

— Но Дэни...

— Завтра, мам. Отдыхай.

Я отключил вызов и бросил телефон на пассажирское сиденье. На мгновение я просто закрыл глаза, а затем завел мотор. Машина плавно тронулась, разрезая вечерний туман, как скальпель.
Отец всегда любил играть в «крестного отца», пока не заигрался и не оказался за решеткой в солнечной Коза-Ностра. Он осуществлял крупнейшие поставки, оружия. Вековые традиции, куда тянулись, ядовитые нити, вдоль всей итальянской границы.

Клан «Нэдфорд ди Монте-Росса», который воссоздал мой отец, начал вскоре распадаться, после его ареста. Кто-то, кому перешел дорогу мой папаша, решил, что на этом он не остановиться. Андербосс, второй человек в иерархии клана, куда-то пропал, и уже две недели не выходит на связь. Возможно, его пристрелили где-то, как и несколько других членов семьи. Но что-то мне подсказывает, что он всего-навсего свалил, когда дело запахло жаренным.

И теперь я, вынужден был вернуться в Калифорнию, как-бы мне этого не хотелось, и разгребать это дерьмо. Не ради него. Ради матери. И ради долга, который семья когда-то закрыла за меня, купив мне право на этот покой.

Нэйт, с кем я удачно познакомился, когда переехал в Италию. Оказал, мне огромную услугу, вызвавшись в помощники. Что показалось мне довольно странным, но и очереди из желающих, на работу к наемнику, тоже крайне мала. Он отличный хакер, и неплохо соображает, в сетевых алгоритмах. В чем я полный ноль. Мои знания в компьютерах, обрываются ровно на том моменте, когда я нажимаю кнопку пуск. Я всегда знал, как выследить жертву, и попасть в цель в диапазоне двух с половину миль. С этой задачей, я справлялся безупречно.

Но вчерашняя, картина, заставляет усомниться. Винсент Харлоу, сделал мою работу чертовски грязной. Если бы Нэйт, не ушел отлить, дружище бы остался в живых. Но кто знал, что крошки Эмилии, захочется зайти именно в этот самый момент, когда я с ним только начал мило беседовать.

Я долго сомневался, пока на гонках, не убедился окончательно. Что это она. Мне пришлось прилично покапать, что нарыть на неё, информацию. Из начально был план, воспользоваться ею в полном-размере и выбросить. А когда я понял что облажался, то проклинал себя долго, за такие мысли.

В голову стремительно ползло, пережитое. Ее маленькие, серые глаза, которые были словно пуговки. Звонкий смех, когда мы вдвоем, играли в догонялки.

Он до сих пор раздается в моей голове эхом.

Как она пищала, и задыхалась, от истеричного смеха, когда я щекотал ее.

К горлу подкатила горечь...

Черт.

ПОДАВИТЬ.

ПОДАВИТЬ.

ПОДАВИТЬ.

Резкий механический лязг секционных ворот отсек меня от внешнего мира. Гараж наполнился тяжелым, гулким эхом затихающего двигателя

Я вышел из машины и на секунду задержался, поправляя штаны, которые приспали. Взгляд невольно скользнул в сторону. Под слоем тонкой, едва заметной серой пыли, стояла черная глянцевая Ferrari.

Айзек наверное до сих пор сопли на кулак мотает.

На хрена она мне здесь?

Она просто занимает место. Выглядела как выброшенный на берег кит — дорогая, мощная и абсолютно бесполезная.

Я вошел в дом. Тишина здесь была какой-то... неестественной. Слишком плотной.
На автомате я прошел на кухню. В горле пересохло, а желудок сжался от стресса.

Я достал чайник.

Я ненавидел чай. Терпеть не мог этот травянистый, вяжущий вкус, от которого меня буквально тянуло блевать, но Штерн настаивал. Так как на кофе у меня была непереносимость.
Очередной «кирпич» в моей стене самоконтроля.

Я вдруг замер, не донеся чашку до крана.

Воздух в комнате изменился.

Это чувство, когда затылок начинает покалывать, будто в него направили невидимый лазер. Я не оборачивался.

Кто-то зашел в мой дом. И этот кто-то считал себя чертовой тенью.

Я медленно поставил чашку на столешницу. Выровнял её так, чтобы ручка смотрела строго на север.

— Так и будешь та сидеть, — произнес я в пустоту. Голос звучал ровно, почти скучающе. — Спустя столько лет, ты так и не научился, быть незаметным.

Свет в доме был погашен, лишь холодные лучи уличных фонарей просачивались сквозь панорамное окно, разрезая темноту на длинные, острые полосы. В дальнем углу гостиной, в моем кожаном кресле, сидела фигура.

Тень расположилась по-хозяйски, закинув ногу на ногу, полностью сливаясь с мраком. Свет фонаря лишь слегка очерчивал контур плеча и блеск чьих-то глаз.

— А ты всё такой же параноик, — раздался из угла низкий, до боли знакомый голос, пропитанный ядовитой иронией. — Три года в бегах, а всё так же считаешь пылинки и вздрагиваешь от каждого шороха.

Я не стал включать свет. Глаза уже привыкли к сумраку, а лишняя яркость только помешала бы мне насладиться моментом, когда эта «тень» обретет очертания.

Фигура в кресле зашевелилась. Когда он медленно поднялся и шагнул в полосу лунного света, я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло. Это был не страх. Это было ледяное, почти хирургическое узнавание.

— Маркус, — произнес я, и это имя на вкус было как ржавый металл. — Из всех крыс, обитающих в этом городе, я меньше всего ожидал увидеть ту, что должна была сдохнуть еще тогда, когда вонзила мне нож в спину.

— Не притворяйся жертвой. Ты прекрасно знаешь, за что получил тот нож

Он подошел ближе. Всё тот же самоуверенный оскал, всё та же манера двигаться, будто мир принадлежит ему по праву рождения.

— С чем пожаловал? Неужели соскучился?

— Я пришел предупредить. А не трепаться с тобой.

— Ну давай. Предупреди.— растягивая, проговорил я.

— Не лезь к ней, — без прелюдий начал он, и его голос в тишине кухни прозвучал как удар хлыста.
— Держись от Эмилии подальше. Это не просьба. Если ты к ней приблизишься, это сыграет с тобой очень злую шутку.

При звуке её имени мой самоконтроль на долю секунды дал трещину. Перед глазами вспыхнуло её лицо: эти пронзительные серые глаза, в которых можно было утонуть, пухлые губы и кожа, белая, как первый снег, на фоне волос цвета воронова крыла. Я почувствовал, как пульс отозвался где-то низко в животе.

Чёрт.

Я заставил себя усмехнуться и медленно сложил руки на груди.

— Злую шутку? — я приподнял бровь, глядя ему прямо в глаза. — Любопытно. И что же ты сделаешь? Насколько я помню, в прошлом наши силы всегда были равны. Или ты за эти три года отрастил себе клыки побольше?

Маркус огрызнулся, сокращая дистанцию:

— Я не шучу, Нэдфорд. Тебе нельзя не то что с ней, а не с кем либо, контактировать. Ты болен. — он облизнул, свои пересохшие губы, он нервничал.— Я не знаю для чего ты вернулся, но если делаешь свои дела, то делай их не трогая её.

— Почему бы тебе не попросить об этом её? Или дай угадаю, — я сделал паузу.— Она тебя не послушала и ты пришел ко мне.

— Не переоценивай себя. — начал он, лениво.— Я конечно знаю, что для тебя это сложно, но ты постарайся. — он делает паузу, и его глаза тускнеют.— До меня дошли слухи, что вчера ночью, она была в «Обсидиан».

— Ты прошёл весь этот путь, чтобы пересказать мне то, что я и так знаю?

— Ты должен был исчезнуть! — вдруг зарычал он. — Она вообще не должна была знать о твоем существовании!

— Тебе самому-то не смешно? — я сделал шаг навстречу, нарушая его личное пространство. — Ты так печешься о её покое, но мы оба знаем правду. За все эти годы ты так и не набрался смелости ей признаться.

Маркус зашипел, его кулаки сжались до белизны в костяшках.

— Мне не в чем признаваться.

— Ложь, — отрезал я. — Ты просто трус. Ты боишься стать отверженным. Боишься, что если откроешь рот и скажешь ей правду, то потеряешь её навсегда. Проще ведь играть роль «преданного лучшего друга», верно?

— Я просто забочусь о ней! — выплюнул он, пытаясь сохранить лицо. — Как лучший друг. Как человек, который был рядом, несмотря ни на что.

Я тихо рассмеялся, и этот звук эхом отразился от кафельных стен.

— Твоя «забота» заключается лишь в том, чтобы отстреливать потенциальных конкурентов на подлете. Таких, как я.

— Если бы это было так, — Маркус изобразил карикатурное удивление, — Я бы не позволил Айзеку быть с ней.

Я почувствовал, как внутри него, закипает холодная ярость. И продолжил, добивать.

—Я знаю, зачем тебе это нужно. Ты думал, она наиграется, а ты на его фоне начнёшь блестеть. А когда придёт время, она упадёт к тебе в объятия, говоря: «Как жесток этот мир... а ты мой спаситель». Знаешь, на кого ты похож? На человека, который сам толкает в воду, а потом протягивает руку, чтобы выглядеть спасителем. Вместо того чтобы заниматься этой хренью, тебе следовало оградить её от таких, как Айзек. Он, худший вариант, кому её можно было отдать на растерзания. И ты это знаешь лучше, чем кто-либо. Идиот.

Я посмотрел на него, снова возвращая себе маску ледяного безразличия.

— Твой визит — пустая трата времени, Маркус. Ты ничего не изменишь. Однажды правда вскроется, и ты перестанешь быть для неё «всем». Ты станешь очередным лжецом в её жизни.

Маркус внезапно сорвался. Он схватил меня за рубашку, и прорычал прямо в лицо:

— Да какого хрена она тебе сдалась?! Ответь мне! Ты никогда не нуждался в женском внимании. Любая сука, на которую ты бы только указал пальцем, была бы твоей. Любая! Так почему именно Эмилия? Что в ней такого, чего нет в других?

Я посмотрел на него со странным чувством — смесью жалости и бесконечного превосходства. Ответ лежал на поверхности, он был настолько очевиден, что произносить его казалось почти излишним.

Я осторожно, пальцем за пальцем, разжал его руку на своей рубашке, разглаживаясь ткань в привычное состояние.

— Потому что, Маркус... — я выдержал паузу, глядя на то, как в его глазах отражается лунный свет. — Я люблю её. Так же сильно, как и ты.