Глава № 5 «Сделка»

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и подошла к старому трейлеру. Трейлер стоял чуть в стороне от основной трассы — как сердце всей этой подпольной шушеры. Старый, вмятый по бокам, с облезшей краской: кое-где проступала ржавчина. Он давно не на ходу, его просто используют как будку для приёма ставок.

Я всегда задавалась вопросом: как Габриэль, при наличии такого большого количества финансов, которое он не скрывает, не может облагородить хотя бы немного место, куда приходят люди, чтобы оставить десятки, а то и сотни тысяч баксов. Хотя в этом, наверное, есть какой-то свой шарм.

Моя рука потянулась к двери, но она открылась сама, и из неё вышел Габриэль. Я отшатнулась, стараясь не показать испуга.

— Эмилия, — его губы растянулись в широкой, неестественной улыбке. Голос был масляным и скользким. — Какой приятный сюрприз.

Он стоял у трейлера, прислонившись к дверце, будто к своей крепости. Невысокий — может, метр семьдесят пять, не больше. Но с таким выражением лица, что рост терял значение. Глаза светлые, слишком ясные для такого человека. Такие глаза бывают у людей, которые видят дальше других. Или глубже. В них не было ни тепла, ни злобы — только холодный интерес. Даже когда он улыбается. А улыбается он часто — уголками губ, не глазами.

Кожа чуть загорелая, щетина короткая, аккуратная, будто специально оставленная: не небрежность, а скорее образ. Волосы тёмные, зачёсаны назад. Куртка из мягкой кожи, белая рубашка чуть расстёгнута — небрежно. Никаких украшений, кроме часов, которые стоят больше, чем чей-то автомобиль. И незажжённая сигарета, которую он то и дело покручивал между пальцами. Уверенный в себе ублюдок. Тот, кто воссоздал это место собственными силами.

В Калифорнии его знают все как Габриэля, но, насколько я знаю, это его ненастоящее имя. Да и мне плевать — как и остальным. У Габриэля здесь своя иерархия: кто-то боится, кто-то восхищается, кто-то должен ему больше, чем себе. Говорят, он делает деньги из воздуха. Я считаю это чушью: он самый лживый и алчный человек. Я бы сказала иначе — зарабатывает путём чужих ошибок.

Его губы дрогнули, когда он заметил, как я смотрю.

— Ты просил зайти к тебе, когда буду на месте, — выпалила я. — Вот я здесь.

— Вижу. Я тебя ждал. У меня к тебе есть предложение. Не хочешь помочь мне в одном дельце? — спросил он.

— Какое ещё предложение, Габ? Мы, по-моему, договаривались, что я отрабатываю долг — и мы квиты.

— А что, если это предложение избавит тебя от исполнения долга?

В голове на секунду зажглась искра надежды. Но тут же погасла: я понимала, что Габ просто так ничего не предлагает. И не исключено, что я окажусь в ещё большей заднице. Но мне всё равно стало любопытно, что он может мне предложить.

— Например?

— Не здесь. Пошли внутрь.

Я последовала за ним, и, когда прошла в конец трейлера, Габриэль закрыл дверь на замок изнутри, что заставило меня напрячься.

Внутри трейлера было темно даже днём. Единственная лампа под потолком светила жёлто и слабо — сплошной полумрак. Стены — тонкий металл, обшарпанный, местами вздутый от влаги. От них тянуло сыростью, как из подвала, где никогда не открывают окна.

Габриэль нагнулся, достал из-под стола, стоявшего, между нами, чёрную сумку и поставил её передо мной. Обычная чёрная дорожная сумка — такие таскают в спортзал или в багажник, чтобы складывать всякое машинное барахло. Она была застёгнута, но молния смотрела на меня, как приоткрытый рот.

Габриэль присел на диван, стоявший позади него, расслабленно склоняя голову и не спуская с меня глаз, сцепив руки в замок.

— Что здесь? — указывая на сумку, спросила я.

— Это в счёт долга.
— Открой, — добавил он.

Я не ответила.

Мне не нравился его голос. Не нравилось, как он сверлил меня взглядом. Не нравилось, что в комнате пахло чем-то металлическим, будто здесь недавно что-то резали.

Я наклонилась и потянула за молнию. Внутри — аккуратно уложенные пакеты, перетянутые резинками, пластиковые контейнеры без подписей и сложенный вчетверо лист бумаги.

Я развернула лист. Почерк был мелкий, педантичный.

— Дистиллированная вода — 500 мл.
— Сульфат магния — две столовые ложки.
—Порошок фенилового красителя — 0,3 грамма.
— Экстракт корня солодки.
— Ацетат натрия, раствор.
— Фильтрация через бумажный фильтр. Медленный нагрев. Без кипения.

Я читала вслух и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Это что вообще такое? — спросила я, не поднимая глаз. — Для чего?

Габриэль криво усмехнулся.

— Ты слишком много задаёшь вопросов.

Я подняла взгляд.

— Это похоже на рецепт. И не на печенье.

— Эмилия, — он наклонился вперёд, — если бы это было тем, о чём ты думаешь, я бы не дал тебе это в руки.

Ложь. Я слышала её так же отчётливо, как шум кондиционера над головой. В его словах не было конкретики, и именно это заставляло меня напрягаться ещё сильнее.

— Тут химия, — сказала я. — Порошки. Растворы. Ты правда хочешь, чтобы я в это полезла?

— Ты не полезешь, — отрезал он. — Ты доставишь.

Я снова посмотрела на лист, а потом на сумку.

— Это наркотики? — спросила я прямо.

Он замолчал на секунду. Ровно на одну — слишком коротко для честного ответа.

— Нет, — сказал он. — И даже если бы было, ты не варишь, не мешаешь, не нюхаешь. Ты несёшь сумку из точки А в точку Б.

Слова звучали так мягко и заботливо, будто в этом и впрямь нет ничего такого, значительного.
Мне хотелось уйти. Правда хотелось. Но долг висел на мне, как удавка, и он это знал — он пользовался этим. Стоит ли это риска? Скорее нет, чем да. Я замотала головой и небрежно всунула лист обратно в сумку.

— Я пас. Выпусти меня, и покончим с этим, — направляясь к входной двери, я вспомнила, что она заперта.

Габриэль резко подскочил и перекрыл мне путь.

— Нет. Нет. Милая. Ты всё не так поняла. Ты уже согласилась.

— Что? — растерянно спросила я. Чёртов мобильный снова начал вибрировать.

— Ты считаешь, что можешь так просто сейчас уйти, зная, что находится там, внутри? Ну же, ты не глупая девушка, Эмилия. Ты должна понимать: открыв сумку, ты уже согласилась.

— Но... — я была в замешательстве, и всё, что смогла сделать, — это издать звук. — Ты же... Ты же сам попросил меня заглянуть внутрь! — я перешла почти на крик. — Ты сказал мне открыть эту чёртову сумку!

— Сказал. Но не заставлял.

У меня перехватило дыхание. В груди и животе начало жечь, в ушах — звенеть.

— Я не буду это делать. И ты меня не заставишь.

— Нет. Не заставлю, — Габриэль обошёл стол и встал на то место, где я стояла минуту назад. — Ты просто это сделаешь.

Я нахмурилась, и тогда он продолжил:

— Видишь ли, в момент, когда ты открывала сумку, брала бумагу, попутно касаясь других вещей, ты не учла главного, — он поднял ладонь, заиграл пальцами, а затем с лёгкой улыбкой промолвил: — Твои пальчики повсюду.

Вот. Же. Дерьмо.

Я глупая. Нет — я идиотка. Самая последняя идиотка. Как я могла не подумать об этом? Какое же дерьмо.

— Вздумал шантажировать? — выплюнула я. — Как насчёт тебя? Твои отпечатки ведь тоже там присутствуют.

— Эми. Я не первый день в этом варюсь. Мои руки — в специальной химической, перчаточной смеси. Всё, чего я касался, ни одна экспертиза не выявит.

— А если мы проверим?

Он лишь склонил голову вниз, и из-под лба заиграла лукавая улыбка — удар под дых. Он не блефовал. В любом случае, это уже не важно. Я по уши в дерьме. Самое дерьмовое дерьмо в моей жизни.

Я подошла к столу и с психом схватила сумку, закрывая молнию до конца. Габриэль наблюдал за этим с забавой. Но когда я попыталась открыть дверь, он взял мою руку и вложил туда маленький свёрток.

— Сегодня вечером, — сказал он. — Саут-Хоуп-стрит, 90015. Время тоже указано там. И без глупостей, — добавил он. — Меня ты не знаешь. Отдаёшь сумку. Не задаёшь вопросов.

Руки были холодные, будто я держала не бумагу, а лёд. А сама сумка казалась тяжелее, чем выглядела. Вес был не в килограммах — в смысле.

— Если это подстава... — начала я.

— Тогда ты бы не вышла отсюда, — спокойно ответил он.

Я благополучно угодила в эти сети — по собственной тупости, в очередной раз. На секунду, буквально на секунду, мне захотелось поверить, что он врёт не полностью. Что это просто странная доставка. Что всё закончится хорошо. Подвох чувствовался кожей. Но надежда — мерзкая штука. Она всегда шепчет тише страха.

«Одна услуга — и я свободна».

Я вышла, не обернувшись.

Хватая лёгкими свежий воздух, я всё равно не могла надышаться. Кислород, попадая в лёгкие, сворачивался в тугой сгусток, превращаясь в тот самый ком, который не давал ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Подойдя к своему мотоциклу, я впала в ступор. Всё окружающее вдруг потеряло фокус, образуя мутное полотно и гулкий, нарастающий вой в ушах.

«Дыши, — приказала я себе. — Просто вдохни».

Но лёгкие не слушались. Каждый вдох давался с боем. Сердце дико колотилось где-то в горле, глухо отдавая в висках. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, и начала нащупывать опору. Холодный металл немного притуплял состояние, но не до конца.

Лбом уперевшись в бензобак, я почти легла всем весом на мотоцикл.
«Не здесь. Только не здесь. На виду у всех».

Я старалась сконцентрироваться на том, что вижу, но меня каждый раз накрывала новая волна. Руки леденеют, пальцы немеют. Я пытаюсь бороться, но тело не подчиняется. Меня трясёт мелкой, неконтролируемой дрожью.

Я цепляюсь за мотоцикл, впиваюсь пальцами в сталь, пытаясь вдавить в неё весь этот ужас, всю немую истерику, рвущуюся наружу криком. Мир сузился до размеров холодного куска металла под моими руками.

И наконец — воздух.

Первый, по-настоящему глубокий глоток воздуха обжигает лёгкие, как ледяная вода. Я вдыхаю его с шумным, сдавленным всхлипом. Потом ещё раз. И ещё. Ритм начинает выравниваться — неровный, сбитый, но уже не тот бешеный галоп, от которого, казалось, лопнут сосуды.

Я отрываю лоб от седла. Мир медленно, нехотя возвращает себе формы и цвета. Тротуар снова становится тротуаром, а не зыбкой трясиной. Звуки доносятся не сквозь толщу воды, а отчётливо и резко.

— Эм, — весело махая, крикнула мне Кэти, стоя в кругу парней. — Пойдём к нам, ты чего там сидишь одна?

Я лишь кивнула, показывая, что сейчас подойду, создавая впечатление, будто всё в порядке. Это было всё, на что у меня хватило сил.

Почувствовав что-то в своей руке, я развернула слегка влажный кусочек бумаги, на котором было написано:

«Саут-Хоуп-стрит, 90015. 2:30 AM».

У меня в запасе было пару часов. Но таскаться везде с этой сумкой — плохая идея. Нужно было куда-то её спрятать.

Я оглянулась вокруг, но ничего подходящего не увидела. И вдруг в поле зрения попала машина Айзека. Его самого рядом не было, а вот крыша была открыта. Я обязательно всё ему расскажу, как только найду его, но пока не могу таскаться с сумкой у всех на виду.

Поспешно засунув сумку под сиденье так, чтобы её не было видно, я поправила худи, оглядываясь по сторонам, и направилась к своим ребятам. Машина была слишком приметной, чтобы кто-то туда полез. Все знали, чья она и что с ними станет в случае чего.

Чёрт. Айзек.

Я совсем забыла. Дрожащими руками я попыталась достать из джинс телефон, чуть не роняя его.

«12 пропущенных».

Я перезваниваю ему, попутно выискивая его силуэт среди других. Но когда моё внимание привлекает въезжающая машина, мне кажется, что лучше остаться на месте. А ещё лучше — провалиться сквозь землю.

Идеально отполированный кузов, в котором отражались огни фонарей. Он ехал медленно, и толпа перед ним расступалась, как перед королём. Безупречный, сияющий под луной, как хищник, только что вышедший на охоту.

Он медленно проплыл мимо, и десятки пар глаз провожали его с почти религиозным благоговением.

Я стою, всё так же неподвижно наблюдая, как толпа с интересом изучает въезжающую машину, пытаясь разглядеть сквозь тонированные стёкла водителя. И интерес был не тот, когда чувак приезжает на необычной машине. Скорее — будто они все узнают её.  Так же, как и я.

Толпа гудела, люди перешёптывались, камеры телефонов поднимались вверх. И когда народ наконец расступился, открыв пространство для обзора, мои пальцы судорожно сжались. Дверь «Доджа» открылась. И мой мир сузился до одной точки. До высокой, подтянутой фигуры в тёмной одежде. До властной осанки. И до взгляда, который, казалось, прорезал толпу и упёрся прямо в меня.