Глава №7 «По тонкой грани»

— Какого хрена ты здесь делаешь? — выпалила я, когда реальность происходящего наконец-то пробилась сквозь шок.

— Очевидно, спасаю твою задницу, — бросил он, даже не удосужившись посмотреть в мою сторону.

Дэниел в эту же секунду ударил по газам, вырываясь из каждого затора. Машину швыряло между рядами, меня вдавливало в сиденье, и воздух застревал в лёгких комком ледяной ваты. Вокруг царил хаос: кто-то кричал, кто-то выбегал на проезжую часть, размахивая руками. Я видела их лица — испуганные, растерянные.
Мне хотелось помочь. Сделать хоть что-то. Но я даже не знала, выберусь ли сама. И, что более важно, зачем он вообще решил меня вытаскивать. Господи, во что я снова ввязалась? И почему по мою душу вечно оказываются либо придурки, либо психопаты? А если повезёт — то и то, и другое в одном флаконе.

Мы вылетели на трассу. На повороте машину резко увело в занос. Мир кренится, меня подбрасывает, а пальцы судорожно впиваются в дверь, словно она последний оплот моей никчёмной жизни.

— Чёрт! Куда ты несёшься? — кричу я, с ужасом понимая, что паника всё-таки берёт верх.

И лишь заметив в зеркале проблески сирен, до меня доходит: нас преследуют две полицейские машины. Дэниел ничего не отвечает, лишь продолжает набирать скорость, словно полицейские — надоедливые мухи, а не реальная угроза.

Я молча пристёгиваюсь. Потому что в его манере вождения я не уверена ровно настолько же, насколько не была уверена в его моральных принципах каких-то пару часов назад. Сегодня в мои планы категорически не входит разбиться по вине человека, который, по-видимому, считает себя вторым пришествием Сенны. Чем меньше я его отвлекаю, тем выше вероятность вернуться домой целой. И, желательно, невредимой.

Он несся по трассе,  резво обходя попутные машины. Кому-то моргал фарами, требуя уступить дорогу, кого-то и вовсе подрезал. Когда мы выехали на тёмный участок, я увидела, что патрульные машины подбираются всё ближе, нервно перемигиваясь фарами и что-то передавая по рации.

Дэниел украдкой, зачем-то бросил взгляд на мой ремень безопасности, и тогда ещё сильнее вдавил педаль газа. Казалось, дальше некуда — мы летели со скоростью, от которой стрелка спидометра, наверное, просто молилась. Под триста, мать его, километров в час. А то, что произошло потом, заставило меня полностью усомниться в его адекватности.

Он погасил фары.

Всё вокруг погрузилось в абсолютную, первозданную темноту, а скорость только увеличивалась.

Он сумасшедший. Я еду с сумасшедшим. Ну, Эмили, поздравляю, ты снова сделала блестящий выбор.

Адреналин закипал в жилах, прожигая вены. Меня с силой вжимало в сиденье, и казалось, ещё немного — и мы просто в печатаемся в первый же отбойник. Мне казалось, что, если издам хоть один звук, это его отвлечёт, и мы разобьёмся. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Дэниел выглядел пугающе спокойным и сосредоточенным, лишь изредка поглядывая в зеркала. Он совсем не был похож на человека, который делает это впервые. Каждый участок, каждый малейший отрезок дороги он пролетал так, словно делал это всю свою чёртову жизнь. Чувствовал габариты, каждую частичку кузова. Ну, или ему просто чертовски везло. Хотя, глядя на эту ледяную сосредоточенность, я бы поставила на первый вариант.

Мы мчались словно по воздуху. Я едва могла разглядеть хоть что-то за окном, однако он каким-то образом видел всё. Мне будто завязали глаза, и лишь редкие огни фар других машин служили ориентирами, которые он безупречно обходил, словно призрак.

Когда полиция исчезла из поля зрения, Дэниел свернул на какую-то дорогу, совершенно мне незнакомую. Фары наконец зажглись, а скорость значительно убавилась. Тишина в салоне стала такой же плотной, как и темнота снаружи.

— Куда мы едем? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ответа не последовало. Внутри стремительно разливается паника, скручивая живот холодным узлом.

— Останови машину. — почти криком вырвалось у меня, и в этот момент он бьёт по тормозам. Я едва не встречаюсь лицом с панелью.

— Выходи, — глухо произнёс он.

Ветер шелестел листвой, а прямо перед нами зияла пропасть. Вдали, напротив, тянулся густой лес — или что-то, отдалённо напоминающее его. Свет от фар падал на деревья, вырисовывая жуткие, искорёженные силуэты, которые пригвождали меня к сиденью. Оглянувшись, я поняла, что мы стоим в центре какого-то старого моста, а под нами — чёрная, непроглядная вода.

Если бы я знала, что всё так просто, велела бы остановить машину раньше, не дожидаясь, пока он завезёт меня в эту глушь. От страха я поджала ноги и почувствовала, как что-то плотное упирается мне в лодыжки. Чёрт. Я совсем забыла о сумке, которую меня просил передать Габриэль. Но, стоит отдать себе должное: именно сюда я её и засунула, и теперь она со мной. Я более чем уверена, что Дэниел вряд ли о ней знает. Хоть что-то сегодня идёт по плану.

Дэниел продолжал терпеливо сидеть, листая что-то в телефоне, который достал почти сразу после остановки. Пока он не обращает на меня внимания, нужно быстро вытащить сумку и уносить ноги. А как выбраться с этого места, придумаю потом. Главное — подальше от него.

— Спасибо, что... впрочем, не важно, — бросила я, быстро закинув сумку себе на колени. Но дёрнув за ручку двери, я одновременно слышу, как центральный замок с противным щелчком блокирует её. Обернувшись, я увидела, что он уже сидит, не сводя с меня глаз. Вот же...

— Что ты делаешь?

— Оставь сумку. И можешь быть свободна.

— Это вещи Айзека, — зачем-то соврала я.
Ну а что? Первое, что в голову пришло.

— Когда твой ненаглядный проиграл гонку, — с особым, смакующим наслаждением начал он, — Всё своё шмотьё он перегрузил к дружку в машину. А именно это... — он кивнул на сумку, лежавшую у меня на коленях, — сказал, что понятия не имеет, откуда это взялось.

— Ну... да. Потому что это мои вещи, — замямлила я, начиная ерзать.
Чёрт, чёрт, чёрт.

Он склонил голову и снова посмотрел на меня тем же холодным, изучающим взглядом, будто я была просто объектом для диссекции. Не перестану это повторять, но от его взгляда хочется провалиться сквозь сиденье и никогда больше не вылезать.

— Я не люблю, когда мне врут, — сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего.

— Это правда моё! Я не успела сказать Айзеку, что положила их в его машину. Честно!

— Тогда зачем сказала, что это его?

— Какая разница?!

— Что внутри? — продолжал наседать он, как бульдозер.

— Личные вещи.

— Проверим? — он потянулся к сумке.

— Пожалуйста, — взмолилась я, чувствуя, как паника сдавливает горло. — Просто дай мне уйти.

— Оставляй сумку — и уходи.

Скрепя зубами, я поджала губы и кивнула.

Ладно, здоровяк.

Кладя сумку на пол, я снова дёрнула ручку двери и вопросительно взглянула на него. Замок щёлкнул, разблокируясь. Я не спеша вышла из машины, стараясь выглядеть максимально сломленной и покорной. Когда собралась закрыть дверь, резко схватила сумку и, не оглядываясь, бросилась в бегство.

Мой гениальный план продлился секунды три — ровно до того момента, как я не ощутила стальной захват на своей шее.
Локоть перекрыл дыхание, и мир сузился до боли и ужаса.

— Не смей! Пусти! — заверещала я, вырываясь и пытаясь вцепиться ногтями в его руку.

Вторая рука Дэниела перехватила мои запястья, сцепляя их в замок за спиной. Сумка с глухим стуком упала на асфальт, а мои костяшки больно впились друг в друга. Он не переставал прижимать мою спину к своей груди, пока я извивалась ужом, пытаясь вырваться. Когда его лицо появилось из-за моего плеча, я замерла. Его щека почти касалась моей, и едва ощутимая щетина царапала кожу, а сладковатый, дьявольски приятный аромат парфюма ударил в ноздри.

— Вздумала меня развести? — рывком встряхнул он, надавливая сильнее, и боль стала почти невыносимой. — Знаешь, что я больше всего ненавижу?

— Плевать.

— Когда мне лгут.

— Ты больной! Я не врала! Слышишь?! — выпалила я с хрипом. Горло сдавливало, дышать становилось всё труднее.

— Что внутри? — снова спросил он, и в его голосе не было ни капли эмоций.

— Ничего! — просипела я.

— Ещё одна попытка. Что внутри? Маленькая оборванка.

— Отвали, — хватая последние остатки воздуха, с хрипом выдавила я.

Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил, и грубо толкнул вперёд. Я потеряла равновесие и упала на колени, пытаясь откашляться и хватая воздух громкими, всхлипывающими глотками. Но характерный всплеск воды отвлёк меня — дыхание снова остановилось. Нет. Не может быть.

Спотыкаясь, я бросилась к перилам, за которые только что полетела моя сумка. Густой мрак скрывал дно, кроме чёрной бездны ничего не видно. Я прикрыла глаза, пытаясь вернуть самообладание. Переведя взгляд на него, поняла: сумку не унесло течением — её нарочно скинули. Волна ненависти накрыла с головой, и казалось, что всё, что мне сейчас нужно — это отправить этого придурка в глухой нокаут.

Какой. Дерьмовый. Вечер.

Почему именно сегодня все дружно решили поиздеваться надо мной? А этот чертов псих, видимо, решил просверлить дырочку в моей и без того расшатанной психике.

Красный свет стоп-сигналов сделал силуэт Дэниела почти символичным — будто сам ад решил обозначить своего главного представителя, преисподние. Он достал из кармана сигарету и прикурил, прикрывая ладонью огонь зажигалки. Картинка, достойная обложки журнала «Идиот месяца».

— Я так понимаю, всё, что говорят о тебе — правда, — сказала я, стараясь, чтобы он не заметил бунта в моих глазах. Получилось хрипло и зло.

— Обычно слухи очень далеки от правды, — промолвил он, выпуская струйку дыма в ночное небо. — Но и отрицать это тоже глупо.

— Ты свинья. И это не только моё мнение.

— А ты неуправляемая дикарка. — Он слегка прищурился. — Что-то ты какая-то нервная. Ломка давит?

— Что? — опешила я.

Он затянулся и неспеша выпустил дым вверх. И почему это каждый раз выглядит так, словно это его последняя сигарета, и он стремится насладиться ею по максимуму? Затем он слегка склонил голову.

— Я говорю, ты так злишься, потому что я твою последнюю дозу вытряхнул? — на моём лице, видимо, всё было написано, потому что он добавил: — Да. Я знал, что было внутри.

— Тогда к чему нужен был этот цирк?

— Слушай, мне нет абсолютно никакого дела до того, что ты мефедронщица. Но те, кто мне лгут, получают урок.

— Я не употребляю, понял?! — выругавшись, я отвернулась, а затем снова повернулась к нему. — И уроки мне твои тоже на хрен не сдались. У меня из-за тебя будут крупные проблемы. Ты это хоть понимаешь? Хотя кому я говорю. — Я приблизилась к нему, насколько позволял здравый смысл. — Ты же самодовольный, напыщенный нарцисс. Тебя не заботят другие, тебя заботит только ты сам. — Я перевела дыхание и добавила: — Могу поспорить, если перед тобой окажется сломанный человек — ты даже не попробуешь разобраться. Ты решишь, что он сам довёл себя до этого. Что он сам виноват. И просто развернёшься, и уйдёшь.

Мои глаза достаточно привыкли к темноте, и мне не составило труда заметить изменения в его лице. Он приподнял подбородок и сжал губы в тонкую линию.

— Да, ты права. И это будет сумма его выбора, а не мой эгоизм. Если человек разрушен — значит, в какой-то момент он позволил этому случиться или продолжает позволять. Самый верный способ не утонуть — не прыгать за тем, кто уже выбрал глубину.

— Не смеши. Это игра в прятки за маской зрелости. А на деле — страх испачкаться чужой болью.

— Мне нет дела до чужой боли. Как и другим до моей, — сухо произнёс он.

— Какая у тебя может быть боль? — у меня истерически вырвался смешок. — Над кем бы поиздеваться сегодня? А может, кому отправить со скрытого номера зловещее письмо с намёком на жажду его кончины? М-м?

Он выбросил окурок, и стал медленно наступать на меня, а я — пятиться назад. Когда моя поясница коснулась перил, я бросила взгляд назад и поняла: меня отделяет от пропасти один его толчок. Один, его толчок. Он остановился, когда дальше отступать было некуда. Он стоял так близко, что мои ноги оказались между его. Я прогнулась назад настолько, насколько это было возможно, чувствуя, как мышцы живота начинают гореть от напряжения. Просто какое-то сумасшествие. Он не в себе. Я поняла это ещё при первой нашей встрече. В том, что он психопат, нет ни единого сомнения. Мои пальцы задрожали, и я вцепилась в прохладный металл с такой силой, словно это было единственным моим спасением.

Он не касался меня. Даже не пытался. Просто стоял так близко, что воздух между нами казался плотным, как вода. 

— Закончила? — спокойно спросил он. — Или у тебя есть ещё какие-то теории на мой счёт?

— Ты угрожаешь людям, играешь их страхами, — продолжая играть с огнем, прошипела я, чувствуя, как пальцы сводит судорогой. — И при этом рассуждаешь о выборе? О зрелости? Ты просто получаешь удовольствие от чужой паники.

Он чуть наклонил голову, снова изучая меня.

— Паника — это тоже выбор. Я никого не толкаю в пропасть. Я лишь показываю, где край.

— Сейчас ты как раз толкаешь.

— Нет. — Его взгляд опустился на мои руки, вцепившиеся в металл. — Ты сама прижалась к перилам. Я к тебе даже не прикоснулся.

Горячая волна злости перекрыла страх.

— Ты ненормальный.

— Это удобный ярлык, — ответил он. — Им закрывают всё, что не могут контролировать.

Он сделал ещё полшага. Теперь его грудь почти касалась моего живота. Я чувствовала тепло его тела, его дыхание — ровное, глубокое. Ни намёка на адреналин. У меня же сердце билось где-то в районе горла.

— Ты называешь меня безжалостным, — продолжил он тихо. — Но я хотя бы честен. Я не обещаю спасения. Не лгу о поддержке. Не строю из себя свет. Люди вроде тебя — опаснее.

— Люди вроде меня? — я вскинула подбородок, хотя внутри всё дрожало.

— Ты веришь, что можешь кого-то изменить. Что, если достаточно громко сказать «ты неправ», человек вдруг станет лучше. — Его губы едва заметно изогнулись. — Это высокомерие. Ты хочешь быть чьим-то шансом. Это тоже эгоизм.

Я задохнулась от возмущения. Он меня будто читал. Поковырялся в моих мозгах и ткнул носом в самую больную точку.

— Я хотя бы не прячусь за философией, чтобы оправдать свою жестокость.

— Жестокость — это действовать из эмоций. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Я действую из расчёта.

От его пугающего спокойствия у меня подкатывает тошнота. Он не повышал голос. Не давил физически. Но ощущение тотального контроля исходило от него почти осязаемо. Но, что больше всего раздражало, так это то, с какой молниеносной скоростью предъявлял аргументы.

— Ты боишься, — вдруг сказал он.

— Тебя? — я усмехнулась, но вышло хрипло и жалко.

— Нет. Себя. — Его взгляд стал пристальным, цепким. — Тебя злит, что часть моих слов звучит логично.

Чертов телепат.

Рядом с этим человеком даже в собственных мыслях небезопасно. Мне не чего было ответить. И он это заметил.

— Видишь? — почти шёпотом. — Ты чувствуешь, что мир не обязан быть справедливым. Что никто никого не спасёт. И это ломает твою красивую картинку.

— А ты? — выдохнула я. — Тебя кто сломал?

Впервые в его глазах что-то мелькнуло. Не боль. Скорее тень воспоминания. И тут же исчезла, словно её и не было.

— Я не сломан, — ответил он. — Я собран заново. Намного прочнее.

Он медленно провёл пальцами по перилам рядом с моей рукой. Не касаясь кожи, но слишком близко.

— И тебе стоит решить, — тихо добавил он, — Ты хочешь и дальше считать меня чудовищем... или понять, почему чудовища вообще появляются.

Меня трясло. От страха. От злости. От того, что его холодная, циничная логика проникала под кожу, как ледяная игла.

— Даже если я пойму, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза, — Это не значит, что я перестану тебя ненавидеть. И считать придурком.

Его губы тронула почти невидимая улыбка.

— Вот это уже честно.

Его «вот это уже честно» повисло, между нами, как тонкая струна. Я всё ещё прогибалась назад, чувствуя, как холод впивается в поясницу. Он перевёл взгляд за моё плечо — туда, где темнота обрывалась пустотой.

— Интересно, — произнёс он задумчиво, — Сколько секунд человек осознаёт, что падает?

— Хочешь проверить?

— Нет. Я рассуждаю о вероятностях. — он сделал паузу, — Один толчок. И всё, что ты обо мне думаешь, перестанет иметь значение.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

Испытание на прочность? Да он прикалывается.

— Ты не сделаешь этого.

— Почему?

— Слишком грязно, даже для тебя.

Его взгляд стал холоднее.

— Ты уверена? — на его губах заиграла кривая усмешка. — Что грязь вроде этой сможет запятнать моё реноме?

— Абсолютно.

Я действительно не верила. Он давил, пугал, играл — да. Но это был расчётливый хищник, а не импульсивный псих. Хотя, глядя на него, я бы не стала делать ставки.

— Ты переоцениваешь свою проницательность, — тихо сказал он. — Хочешь совет? Не позволяй никому подходить так близко.
Я даже не успела подумать, насколько быстро и внезапно он подаётся ко мне и хватает меня за косу, которая свешивалась над пропастью. А затем дёргает вниз. У меня вырывается крик, и я, отпустив перила, перехватываю его руку, которой он больно тянет мои волосы. Ноги соскальзывают, и ещё немного — и я полечу вниз. Но он пододвигается ближе, и его бедро упирается мне в живот, фиксируя на месте.

— Остановись! — кричу я.

— Почему я должен это сделать?

— Потому... — подбирая слова охрипшим голосом, я продолжила: — Потому что нельзя отнять жизнь у человека просто так.

— Ты сильно помотала мне нервы. Это весомая причина?

Кто бы. Мать твою. Говорил.

— Нет.

— Твои последние слова?

— Катись к черту!

Он хрипло усмехнулся. Этот звук заставил кровь застыть в жилах.

— Слишком смелые слова для человека, который стоит на расстоянии камшота. Но это тоже сойдёт.

Когда он отстраняется, не разжимая пальцев, натяжение становится сильнее — настолько, что ноги сами отрываются от земли. Шея инстинктивно каменеет, тело подаётся за рукой, тянущей меня вверх и назад. Боль жжёт, стирая мысли, оставляя только белый шум в голове. Но взгляд цепляется за собственные ноги, лишённые опоры. Я реагирую мгновенно: резким движением поднимаю колено точно туда, где он меньше всего этого ждёт.

Хватка срывается.

Он резко втянул воздух сквозь зубы, согнулся, отступив на шаг. Я успела схватиться за перила и рывком вернуть себе равновесие.
Я вижу, как напрягается его спина, как сжимается челюсть.

Но — ни звука.

Придурок, точно из титана.

Меня Марк всегда учил бить парням именно в это место. По его словам, это невыносимая боль для парней, словно пронзает электричеством, одновременно обливая кислотой. До такой степени, что искры из глаз сыплются. Я как-то случайно так ударила Марка, так он кричал, будто его режут. А тут — ни звука. И, скажем так, я ему зарядила не по-детски. Либо у него яйца с горошину, и там болеть нечему, либо он реально бесчувственный дьявол.

— Чёрт... — выдыхает он сквозь зубы и коротко смеётся. — Ладно. Этого я от тебя не ожидал.

Я все еще тяжело дышала, а он поднял взгляд и улыбнулся. Не широко, почти незаметно. Но в глазах появилось что-то новое.
Интерес.
Живой, неподдельный интерес.

— Хорошо, — произнёс он хрипловато. — Очень хорошо.

— Ты отморозок.— я убираю волосы с лица и увеличиваю дистанцию.— Ты чуть не убил меня.

— Возможно. — Он сделал ещё шаг назад, полностью выпрямляясь, давая мне пространство. — Но ты жива.

— Потому что я не позволю тебе решать, жить мне или нет!

— Именно. — Его голос снова стал ровным. — Большинство людей в такой момент выбирают страх. Ты выбрала действие.

Он провёл ладонью по лицу, будто собирая себя обратно. Я всё ещё дрожала. Адреналин жёг мышцы. А ему, по-моему, всё ещё было больно, но он явно старался это скрыть. И, надо сказать, неплохо получалось.

— Ты что, проверял меня? — огрызнулась я, все еще восстанавливая дыхание.

— Я проверял твою теорию. — он посмотрел на меня пристально. — Но ты оказалась куда хуже.

— Для тебя?

— Для любого, кто решит, что ты — жертва.

— Ты только что пытался меня убить.

— Нет, — спокойно ответил он. — Если бы я хотел, ты бы уже летела вниз.

Он шагнул ближе — но теперь без давления, скорее осторожно. Неужели нельзя разговаривать на расстоянии? И хотя бы немного держать дистанцию.
Я ненавидела то, что внутри меня вместе со страхом росло ещё что-то. Адреналиновое возбуждение.
Дикая, нелепая энергия.
Чувство, которое бывает, когда выходишь сухим из воды, в которую тебя только что пытались утопить.

— Ты не веришь в мои принципы, — сказал он тихо. — Но только что ты поступила по одному из них.

— Какому ещё?

— Не тонуть. — Его взгляд скользнул по моему лицу. — Даже если тебя толкают.

Я сжала зубы. Он даже здесь смеет приписывать себе мой выбор, придурок.
Сколько раз я назвала его так?

— В следующий раз, если попробуешь ещё что-то подобное, я не ограничусь коленом.

Его взгляд потемнел, и в нем появилась какая то сосредоточенность.

— Инициатива наказывает инициатора.

— Нет. — я качаю головой. — Инициатива нагибает тех, кто забывает держать руки при себе.

— И давно у тебя такие философские формулировки, или это я вдохновляю?

— Ты меня раздражаешь, — говорю я, — Это ускоряет мыслительный процесс.

— Заметно, — кивает он. — Колено, кстати, поставлено отлично. Одобряю.

— Ты хочешь сказать, что в восторге от того, что я тебе сейчас по яйцам зарядила?

— Ну, это громко сказано. Скорее удивлён.

— Сочту за комплимент.

После недолгой паузы он неожиданно выдаёт:

— Знаешь, в Америке за это обычно в суд подают.

Я не удержалась и засмеялась. Это было неожиданно и дико — услышать такое от него.
В его поведении что-то явно изменилось, либо мне просто, казалось, от переизбытка адреналина. Он выглядел более... живым, что ли? Или это мой отрезвляющий пинок так привёл его в чувства? Иначе я не могу объяснить, почему сейчас он даже разговаривает иначе. Его поведение в принципе всегда вызывало массу вопросов. То, как он выручает меня, а затем пытается сбросить с моста, аргументируя о какой то бредовой теории «выживания».

— Зачем ты за мной приехал? Почему ты остановился? Почему не уехал?

— Я не мог поступить иначе.

— Оказывается, у тебя есть способность испытывать к людям сострадание?

— Нет. — твёрдо ответил он. — Скорее медвежья услуга.

— Кому?

— Слишком много вопросов. Я же не спрашиваю, откуда у тебя проблемы с копами. Хотя, глядя на то, как ты врезала шерифу с локтя, — он приподнял брови, — Это слишком очевидно.

Я провела языком по внутренней стороне щеки и после короткой паузы продолжила.

— Это Айз попросил тебя?

Дэниел усмехнулся, будто я сказала какую-то чушь.

— Твой защитник, смылся при первой же возможности, совершенно позабыв о тебе.

— Это неправда, — резко выдала я. — Он бы не...

— Не что? — перебил Дэниел. — Не уехал? Не ответил? Не решил, что своя задница важнее твоей?

— Он не мог меня бросить.

— Но он сделал это. Может быть, ты не так важна для него?

— Возможно, он не успел, и ты его опередил.

— Забавно, что ты стараешься всегда всё оправдать. — немного приподняв брови, он добавил: —Если это так, давай проверим? Позвони ему.

Я посмотрела на него, приоткрыла рот, чтобы сказать, что я не собираюсь этого делать. Но любопытство — или глупость — взяло верх. Когда я потянулась за телефоном, Дэниел сделал шаг назад, давая мне не много пространство. Когда пошли гудки, вызов сбросился. И на второй раз тоже. Хорошо, что у меня был записан номер Джеймса. На удивление, он поднял почти сразу:

«— Джеймс, — в телефоне прозвучал грубоватый голос.»

«— А... это я, Эмилия. — я выдержала паузу и посмотрела зачем-то в глаза Дэниелу. — Ты не знаешь, с Айзеком все в порядке? Его телефон недоступен.»

«— Он со мной, — в трубке послышались какие-то перешёптывания. — Но он с тобой не хочет разговаривать.»

«— Интересно, почему? — удивлённо воскликнула я.»

«— Знаешь, я бы на его месте тоже не хотел разговаривать. — уверенно и слегка громко начал он. — Если бы моя девушка ввязалась в проблемы и повесила на меня свой какой-то гребанный долг, за который мне пришлось бы отдать свою тачку. Уж не знаю, чем ты думала. Но Айз в бешенстве. — Джеймс засмеялся. — Но я сам до сих пор в шоке, что ты после всего этого ещё и укатила с тем типом.»

«— Что? Нет. Всё не так было.»

«— Разбирайтесь сами.»

— Пусть он мне перезвонит, — не знаю, успела ли я договорить, но вызов уже сбросили.

Нехотя подняв голову, я снова встретилась с ним глазами.

— У тебя такой нежный и ранимый парень, — издевательским тоном протянул Дэниел. — Он всегда такой нытик?

В его словах не было насмешки. Была усталая констатация факта. И от этого стало ещё паршивее.

— Чего ты хочешь? — голос почти сорвался. — Я хочу, чтобы ты ответил. Что тебе, мать твою, от меня нужно? Ты забрал машину Айзека. К чертям выбросил то, что мне принадлежало, и тем самым добавил мне проблем. И кажется, — я даю себе секунду на передышку, — Из-за тебя меня только что бросили! Ты умудрился всё разрушить за одну ночь. За одну, блин, ночь. Неужели этого недостаточно твоему эго?

Я не пыталась давить на жалость. Нет. Мне это было совсем не нужно. Просто показалось, что именно это заставит его наконец сказать.
Дэниел задумчиво обвёл меня взглядом, скользнул с моего лица на бесконечную темноту за перилами, а потом вернулся обратно. В его глазах что-то переключилось. Исчезла игривая жестокость, и появилась какая-то холодная решимость. Он подступил ближе и, наклоняясь, поставил руки по обе стороны от меня на перила, не оставляя прохода. Мне стало жутко некомфортно, всё тело сжалось в ожидании нового удара. Мне уже трясло от его загадочности, и постоянного давления. Эффект неожиданности, его второе имя.

— Не знаю. Может, достаточно. А может, и нет.

Да ты нахрен издеваешься.
Ему просто нравится надо мной издеваться. И парадокс, в том, что, когда хищник наиграется, жертве остается только ждать. И бог его знает, когда и как этот человек положит конец своим играм.
Он наклонился, так что наши губы едва не касались, и он слишком уверенно держал эту тонкую грань. Меня охватывают самые разные ощущения. Ощущения, которые я не имею права испытывать. То, сколько раз он загонял меня в угол, заставляло напрячься ещё сильнее. Ноги трясло, дыхание сбивалось. Честное слово, еще немного и мне понабиться ИВЛ.
— Но... — он продолжил томным голосом. — Сегодня и вправду вечер полон сюрпризов. Твой рыцарь оказался крысой. Это меняет расклад. Ты оказалась жалкой, никому не нужной вещью... это как-то бесславно. Почти что оскорбительно для меня.

— Раз уж ты взял на себя роль палача, то, к чему твоя честь? Неужели совесть заиграла, здоровяк?

— Пресловутая совесть. Удобная концепция для управления, и моральной дрессировки. Или ты еще не поняла, что я ей не руководствуюсь?

И снова это чувство.

— Так что... — я едва дышала.

— Так что я даю тебе шанс. — Он потянулся правой рукой к моим волосам, заводя выбившуюся прядь за ухо, внимательно следя за тем, что делает. — Я стираю твой проступок, а ты стираешь себя из моего поля зрения. Если я когда-нибудь снова увижу твоё лицо, услышу твоё имя, поймаю даже слабый намёк на твоё существование, — он медленно покачал головой. — Тогда это будет знак. От судьбы. — его дыхание коснулось моего уха. — Если судьба так настойчиво вернёт тебя на мой путь, значит, она велит мне воспользоваться тобой. До последнего вздоха. Ты станешь не должником, а собственностью. И я заберу с тебя гораздо больше. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мозг отказывался осознавать смысл сказанного, цепляясь только за одно: «исчезнуть» — значит «выжить».

— Поняла, — выдавила я.

Это мне подходило. Больше никогда не встречаться с этим человеком? Да что может быть лучше. Если только его полное исчезновение с этой земли.

— Садись в машину. Я отвезу тебя. — приказал он, направляясь к водительской двери.

Сказал паук мухе.
Как благородно. Но я не стала с ним спорить. Какие у меня шансы, на то, чтобы меня хоть кто-то заберет с этой глуши, если я сама даже не понимаю, где нахожусь.

Дорога продолжалась в абсолютной тишине, что, признаюсь, было довольно успокаивающим. Я больше не хотела с ним разговаривать, и, если честно, я не была уверена, что хочу вообще когда-либо его видеть.

Когда мы наконец прибыли, я не сказала ни слова. Просто открыла дверь машины, вышла и пошла в сторону дома.
Не оглядываясь.
Я назвала ему ненастоящий адрес — на всякий случай, чтобы он не вздумал пойти поперёк «судьбы», о которой твердил.
Внутри меня было странное чувство облегчения, смешанное с едкой горечью обиды. Хочется закрыться от всего мира, и что бы меня больше не кто не трогал. Хотя бы на какое-то время. Но, к сожалению, и это невозможно. Габриэль будет в бешенстве, когда узнает, что стало с его товаром. И на утро меня будет ждать жесткая порка.