7.

Декабрь 2010 года, Берлин

Дни перестали иметь значение. Они слились в один бесконечный, серый, холодный поток, в котором не было ни начала, ни конца. Хильда перестала считать, сколько раз открывалась дверь, сколько раз она просыпалась от боли, сколько раз она засыпала в надежде не проснуться.

В подвале было всегда темно. Тусклый свет из-под двери и редкие лучи из зарешеченного окна под потолком, вот и всё, что напоминало о существовании внешнего мира. Хильда научилась различать время по звукам: когда наверху стихали шаги и наступала тишина - значит, ночь. Когда шаги становились громче, а голоса пьяными - значит, вечер. Когда где-то далеко начинала работать какая-то машина - утро. Но даже это знание ничего не меняло. Её мир сузился до размеров этой комнаты, до грязного дивана, до собственного тела, которое перестало быть её.

Они не кормили её. Иногда, раз в день или реже, дверь приоткрывалась, и чья-то рука ставила на пол пластиковую бутылку с водой. Хильда пила, потому что хотела жить. Но она не знала, зачем. Вода была единственным, что она получала. Голод стал постоянным спутником - тупым, ноющим, высасывающим силы. Она чувствовала, как тает жир, как мышцы слабеют, как кости начинают проступать под кожей. Она стала тенью себя прежней.

Но голод был не самым страшным. Самое страшное приходило с людьми.
Они приходили не каждый день, но достаточно часто, чтобы она перестала надеяться на передышку. Иногда это был Маркус, иногда его друзья, иногда незнакомцы, которых она видела впервые. Они заходили в комнату, и она сжималась, пыталась спрятаться в углу, стать невидимой. Но они находили её. Они всегда находили.

Их руки были грубыми, холодными, чужими. Они хватали её за волосы, за запястья, за бёдра, оставляя на теле новые синяки и ссадины. Она перестала сопротивляться - это только разжигало их злость. Она просто позволяла им делать то, что они хотели, закрывая глаза и уходя в себя. В то место, где её не было. Где не было боли. Где не было их.

Но боль всегда возвращалась.

Особенно острой была боль в животе. Кто-то из них бил её ногой в солнечное сплетение, когда она попыталась закрыться руками. Удар был таким сильным, что она потеряла сознание на несколько секунд. Когда очнулась, внутри всё горело, будто туда залили кислоту. Дышать было трудно, каждое движение отдавалось острой, режущей болью. Она лежала на боку, скрючившись, и чувствовала, как её тело кричит о пощаде. Но пощады не было.

Боль в груди появилась позже - когда один из незнакомцев ударил её кулаком в рёбра за то, что она не реагировала на его прикосновения. Она услышала хруст - глухой, влажный, и поняла, что рёбра сломаны. Теперь каждый вдох был пыткой. Она дышала поверхностно, часто, боясь сделать полный вздох, потому что это причиняло невыносимую боль. Она лежала на диване, прижимая руку к груди, и чувствовала, как кости трутся друг о друга, как воздух с трудом проходит сквозь лёгкие.
А потом - голова. Кто-то схватил её за волосы и с размаху ударил затылком о стену. В глазах вспыхнули искры, мир поплыл, закружился, и она потеряла сознание. Когда очнулась, голова гудела так, будто внутри били в колокол. Кровь засохла на волосах, и каждое прикосновение к затылку отдавалось острой вспышкой света. Она не помнила, сколько раз её били по голове. Слишком много, чтобы сосчитать.

Тело Хильды стало картой боли. Синяки всех цветов от фиолетового до жёлто-зелёного - покрывали руки, ноги, живот, грудь. Некоторые заживали, на их месте появлялись новые. Кожа была испещрена ссадинами, порезами, следами от верёвок и ремней. Она смотрела на себя и не узнавала. Это не было её телом. Это было что-то чужое, сломанное, использованное.

И она начала сдаваться.

Надежда ушла не сразу. Сначала она ждала - ждала, что братья найдут её, что полиция постучит в дверь, что кто-то спасёт её. Она вслушивалась в каждый звук, ожидая знакомых голосов. Но дни шли, и ничего не менялось. Дверь открывалась только для того, чтобы впустить новых мучителей. И Хильда перестала ждать.

- Если я попытаюсь сбежать, они убьют меня, - прошептала она однажды в пустоту. - Они изобьют меня до смерти. И никто не узнает. Никто не придёт.

Она перестала плакать. Слёзы закончились, как и надежда. Она просто существовала, механически дышала, механически пила воду, механически переносила боль. Её разум отключился, спрятался в глубине сознания, где было темно и тихо. Тело жило своей жизнью, а она наблюдала за ним со стороны, как за чужой трагедией.

«Я умру здесь, - думала она иногда, когда боль становилась невыносимой. - И это будет хорошо. Всё закончится».

Но смерть не приходила. Она просто ждала, оставляя Хильду страдать.

В квартире на окраине Берлина время тоже потеряло смысл. Братья не спали почти четверо суток. Иногда они проваливались в короткий, беспокойный сон на час-два, но просыпались от каждого звука, от каждого шороха, от каждого звонка телефона. Но телефон молчал. Полиция не звонила. Они ничего не нашли.

Том перестал есть. Еда была для него чем-то неважным, незначительным. Он пил чёрный кофе, чтобы не уснуть, и жевал какие-то сухие крекеры, когда Билл насильно засовывал их ему в руку. Он похудел, осунулся, под глазами залегли чёрные круги. Его взгляд стал пустым, как у человека, который потерял всё.
Билл пытался держаться - ради Тома, ради себя, ради надежды. Он заставлял себя есть, заставлял себя пить, заставлял себя звонить в полицию каждый час, чтобы узнать новости. Но внутри он был так же пуст, как и его брат. Он не мог спать каждый раз, когда он закрывал глаза, ему снилась Хильда. Её лицо, испуганное и заплаканное, её руки, тянущиеся к нему. Он просыпался в холодном поту, и в комнате снова было тихо. Только Том ходил по коридору, туда-сюда, как заведённый механизм.

Они почти не разговаривали. Слова были лишними. Они и так знали всё, что хотели сказать друг другу - о страхе, о вине, о безнадёжности. Иногда Том срывался и начинал кричать, бить стены, ломать мебель. Билл молча стоял рядом, ожидая, пока ярость утихнет, а потом обрабатывал его разбитые костяшки, аккуратно, как учился когда-то. Потом они снова сидели в тишине.

В одну из таких ночей, когда за окном выл ветер и снег бился в стекло, Билл проснулся от резкой, жгучей боли в животе. Он вскочил на кровати, схватившись за живот, и замер, пытаясь понять, что произошло. Боль была невыносимой - такой, будто его ударили изнутри, будто кто-то сжал внутренности в кулаке и сдавил так сильно, что он не мог дышать.

Он застонал, скатился с кровати и упал на колени, прижимая руки к животу. В темноте он шарил рукой по коже, пытаясь найти рану или порез, но ничего не было. Только гладкая, холодная кожа, и под ней - адская боль.

- Том! - прохрипел он, но голос прозвучал слабо, как шёпот. - Том, проснись!

Том уже был рядом. Он включил свет и увидел брата, скорчившегося на полу, с лицом, искажённым болью. Он подбежал, опустился на колени рядом:

- Билл! Что случилось? Где болит?

- Живот... - выдавил Билл, с трудом дыша. - Как будто... как будто меня ударили... сильно... Очень сильно.

Том помог ему подняться и усадил на кровать. Он провёл рукой по его животу, пытаясь понять, что произошло. Там было пусто - ни крови, ни ран. Но боль была реальной, осязаемой, почти видимой. Билл корчился, сжимая зубы, и слёзы текли по его лицу от напряжения.

- Я не понимаю... - сказал Том растерянно. - Там ничего нет... Может быть, ты ударился ночью? Что-то съел?

- Я не ел! - крикнул Билл, и в его голосе прорвалась паника. - Я ничего не ел! Это просто... это просто боль! Как будто... как будто что-то случилось... с ней.

Он замолчал, и слова повисли в воздухе. Они оба смотрели друг на друга, и в глазах Тома мелькнула та же мысль, которая уже пульсировала в голове Билла. Что-то случилось с Хильдой. Что-то ужасное. И они чувствовали это. Через расстояние, через стены, через тысячи преград.

- Мы не можем знать, - сказал Том, но его голос дрожал. - Это просто совпадение...

- Это не совпадение, - перебил Билл, сжимая руки на животе. - Я чувствую это. Она ранена. Ей больно. Очень больно.

Он пытался встать, но боль снова скрутила его, и он рухнул обратно на кровать. Том обнял его, прижал к себе, чувствуя, как брат дрожит в его руках. Внутри него самого разгоралось что-то тёмное и страшное. Он хотел защитить Билла, но не мог. Он хотел защитить Хильду, но не мог. Он был беспомощен.
Боль в животе у Билла длилась около часа, а потом медленно начала затихать. Он лежал на кровати, обессиленный, с мокрым от пота лицом, и смотрел в потолок. Том сидел рядом, держа его за руку, и молчал.

- Она жива, - сказал Билл наконец. - Если бы она умерла, мы бы не чувствовали боли. Мы бы чувствовали пустоту.

- Мы не можем быть уверены, - сказал Том, но в его голосе слышалась слабая надежда.

- Я уверен, - сказал Билл. - Она жива. И мы найдём её.

Они сидели так до утра, держась друг за друга, как два тонущих человека, которые не хотят отпускать единственную опору.

Днём Том ушёл на занятия. Он не хотел идти - ему было всё равно на учеников, на музыку, на жизнь. Но Билл настоял. Он сказал, что Тому нужно отвлечься, хотя бы на несколько часов, иначе он сойдёт с ума. Том согласился, потому что спорить не было сил.
Занятия прошли механически. Он сидел за гитарой, показывал аккорды, объяснял технику, но его мысли были далеко. Он смотрел на учеников и видел только Хильду. Он слышал музыку, но слышал только её крики. Когда урок закончился, он быстро собрал вещи и ушёл, не прощаясь.

Он пришёл в бойцовский клуб, где занимался боксом, когда хотел выплеснуть агрессию. Это было его убежищем, маленький, душный подвал с рингом и грушами. Там пахло потом и кожей, и Том чувствовал себя почти как дома. Он снял куртку, обмотал руки бинтами и подошёл к тяжёлой груше.

Он бил. Раз за разом, без остановки, вкладывая всю свою злость, всё своё отчаяние, всю свою беспомощность. Груша раскачивалась, как маятник, и он бил её снова и снова, пока бинты не пропитались потом, а мышцы не начали гореть. Он бил, пока костяшки не начали кровоточить сквозь бинты, пока руки не перестали его слушаться.
Но он не останавливался. Он не мог остановиться. Потому что если он остановится, он начнёт думать. А думать было невыносимо.

- Ты убьёшь себя, - раздался голос тренера. - Возьми перерыв.

- Я в порядке, - сказал Том, не оборачиваясь. - Мне нужно ещё.

- Ты разбил руки, - тренер подошёл ближе и посмотрел на кровавые пятна, проступившие сквозь бинты. - Ты и так травмирован. Отдохни.

Том замер, опустив руки. Он посмотрел на свои костяшки - они были в крови, синяки уже начинали проступать. Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Только пустота.

- Я не могу, - сказал он тихо. - Если я остановлюсь, я сойду с ума.

Тренер положил руку ему на плечо.

- Тогда поплачь, - сказал он. - Иногда это помогает.

Том усмехнулся, горько и зло.

- Я не умею плакать. Я никогда не умел.

- Тогда научись, - ответил тренер. - Потому что ты, мальчик, держишь в себе слишком много. Рано или поздно это убьёт тебя.

Том отвернулся и снова ударил грушу. Раз. Два. Три. Но удары стали слабее, медленнее. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается, как стена, которую он строил годами, начинает давать трещины. Слёзы подступали к глазам, и он не мог их остановить.
Он ударил грушу последний раз и рухнул на колени, уткнувшись лбом в холодный пол. Грудь сдавило, дыхание перехватило. И он заплакал - громко, по-детски, разрывая лёгкие криком, который вырывался из самой глубины его души. Он плакал о Хильде, о Билле, о своей беспомощности, о том, что мир был жесток и несправедлив. Он плакал так, как не плакал с детства.
Тренер стоял рядом, молча, не мешая. Когда Том затих, он помог ему подняться, размотал бинты и промыл раны. Костяшки были разбиты в кровь, но Том даже не моргнул.

- Иди домой, - сказал тренер. - Отдохни. Завтра будет новый день.

Том кивнул, надел куртку и вышел на улицу. Снег всё ещё падал. Он шёл по пустым улицам, чувствуя, как холодный ветер обжигает лицо, и знал, что завтра будет новый день. Новый день борьбы, боли и надежды.

Когда Том вернулся домой, Билл ждал его на диване. Он увидел руки брата и покачал головой.

- Опять?

- Да, - Том устало сел рядом, протягивая руки. - Я не мог иначе.

Билл молча взял аптечку и начал обрабатывать раны. Он работал аккуратно, привычно, промывая, дезинфицируя, перевязывая. Том смотрел на его руки и чувствовал тепло, которое шло от брата. Только Билл мог сделать это - прикоснуться к его боли и сделать её меньше.

- Ты не можешь так, - сказал Билл, не поднимая глаз. - Ты разрушаешь себя. Если ты сломаешься, я останусь один. А я не выдержу один.

- Ты не один, - сказал Том.

- Тогда перестань себя калечить, - Билл поднял на него глаза. - Мы нужны друг другу. И мы нужны Хильде. Она вернётся. И когда она вернётся, ей понадобятся мы. Целые. Не сломанные.

Том молчал. Он смотрел на свои перебинтованные руки и думал о том, что Билл прав. Он не имел права сдаваться. Он должен быть сильным. Ради неё.

- Прости, - сказал он тихо. - Я постараюсь.

- Я знаю, - Билл улыбнулся, но улыбка была грустной. - Я знаю, что ты стараешься. Мы оба стараемся.

Они сидели на диване, плечо к плечу, и смотрели на снегопад за окном. Где-то там, в этом городе, была их сестра. Она страдала, но она была жива. И они чувствовали это - через боль, через страх, через отчаяние.

- Ты чувствуешь боль в груди? - спросил вдруг Том, прикладывая руку к рёбрам. - У меня... у меня что-то странное.

Билл посмотрел на него и увидел, как Том схватился за грудь, как его лицо побледнело. Боль пришла внезапно, острая, колющая, как будто кто-то ударил его в рёбра. Он застонал и согнулся пополам.

- Том! Что с тобой? - Билл подскочил, поддерживая брата за плечи. - Что болит?

- Грудь... - прохрипел Том. - И голова... Как будто... как будто её ударили...

Он не договорил. Боль была слишком сильной, чтобы говорить. Он закрыл глаза, и в его голове вспыхнула картина - Хильда, бьющаяся о стену, её крик, её кровь. Он видел это так ясно, будто стоял рядом с ней.

- Она ранена, - прошептал Том. - В грудь. В голову. Я знаю это. Я чувствую это.

Билл прижал брата к себе, чувствуя, как тот дрожит от боли. В его собственной голове тоже пульсировала боль - тупая, давящая, как будто кто-то сжал его мозг в тиски. Он понял, что это происходит не просто так. Это была их связь. Их близнецовая связь, которая теперь связала их и с Хильдой.

- Она жива, - сказал Билл, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. - Она жива, и мы чувствуем её боль. Это значит, что мы можем найти её. Мы можем спасти её.

- Мы не знаем, где она! - выкрикнул Том, и в голосе его прорвалась ярость. - Мы не можем найти её! Мы ничего не можем сделать!

- Мы можем чувствовать, - сказал Билл тихо. - Мы можем быть рядом с ней. Даже если мы не можем быть рядом физически, мы здесь. Мы с ней. Всегда.

Боль длилась ещё несколько минут, а потом постепенно начала затихать. Том выпрямился, тяжело дыша, и вытер пот со лба. Его лицо было бледным, но в глазах снова появилась искра - слабая, но живая.

- Она сильная, - сказал он. - Она не сдаётся. Я чувствую это. Она борется.

- Она Каулитц, - сказал Билл. - Мы не сдаёмся. Никогда.

Они снова сидели в тишине, держась друг за друга, чувствуя отголоски боли, которые проходили через их тела. И в этой боли была надежда. Потому что пока они чувствовали боль Хильды, она была жива. Она была рядом. Они не потеряли её.
Они ждали. Ждали, когда боль утихнет. Ждали, когда они смогут найти её. Ждали, когда всё закончится. Но пока они ждали, они были вместе. И это было единственное, что имело значение.

Снег продолжал падать за окном, укрывая Берлин белым саваном. Белым, как надежда. Белым, как новая жизнь, которая когда-нибудь начнётся для всех них. Если они доживут до неё.