2.

Февраль 2009 года, Лойтше, Германия

Хильде исполнилось девять лет. Она стояла перед старым, покрытым царапинами зеркалом в прихожей и критически разглядывала своё отражение. На ней была чёрная футболка, которая когда-то принадлежала Тому - она доходила ей почти до колен, потому что Том в десять лет был крупнее, чем она сейчас. Поверх футболки, клетчатая рубашка Билла, которую он носил в четырнадцать, пока не вырос из неё. Хильда подвернула рукава, завязала рубашку узлом на талии и довольно улыбнулась.

- Ну как? - спросила она, оборачиваясь к Биллу.

Билл сидел на полу в коридоре и перебирал старые пластинки. Ему было девятнадцать. Длинные чёрные волосы были распущены, на нём - чёрные узкие джинсы и серая футболка с V-образным вырезом. Он поднял глаза, посмотрел на сестру и прищурился.

- Слишком просто, - сказал он, вставая и подходя к ней. - Если ты завязываешь рубашку узлом, то футболка должна быть короче. Или, наоборот, длиннее. Сейчас она висит как мешок.

- Это не мешок, это стиль! - возразила Хильда, надув губы.

- Можешь называть это как хочешь, но выглядит это так, будто ты просто нашла вещи в шкафу и надела их без всякого смысла, - Билл взял её за плечи и развернул к себе спиной. - Смотри. Если ты подвернёшь футболку сбоку и закрепишь её резинкой, появится линия. А рубашку можно завязать не спереди, а сбоку. Тогда силуэт будет другим. Сейчас выглядит как пижама.

Хильда смотрела на его руки, которые ловко управлялись с тканью. Билл умел видеть вещи по-другому. Он всегда знал, как из старого, ненужного сделать что-то красивое. Наверное, поэтому он так любил моду - потому что это было искусство, а искусство он понимал с детства.

- Так лучше? - спросил он, отступая на шаг.

Хильда снова посмотрела в зеркало. И правда - теперь это выглядело иначе. Футболка, которая ещё минуту назад болталась как мешок, вдруг обрела форму. Рубашка, завязанная сбоку, придавала образу асимметрию. Хильда повернулась влево, потом вправо. В её глазах загорелся огонёк.

- А если ещё добавить этот ремень? - она подбежала к вешалке и схватила старый кожаный ремень Билла. - И вот эти носки? - она указала на полосатые гольфы, которые валялись в корзине для белья.

Билл улыбнулся. В этой улыбке было что-то тёплое, почти отеческое.

- У тебя талант, Хильда. Ты просто ещё не знаешь, как им пользоваться.

Она засияла. Эта похвала от Билла значила больше, чем все пятёрки в школе вместе взятые.

Бедность - это когда в холодильнике только хлеб и молоко. Когда зимой в доме холодно, потому что нечем топить печку. Когда новая одежда появляется раз в год, да и то в основном с распродаж. Хильда привыкла к этому с самого рождения. Она не знала другой жизни, поэтому не жаловалась. Но она видела, как тяжело их маме, Симоне. Как та ночами шила заказы, чтобы заработать хотя бы немного денег. Как она отказывала себе в новом платье, чтобы купить детям тетрадки в школу.

Хильда росла в мире, где вещи переходили от старших к младшим. Сначала Том, потом Билл, потом она. Её гардероб был музеем истории их семьи. Куртка, в которой Том ходил в первый класс, потом Билл, потом она. Джинсы, протёртые на коленях, их носили по очереди. Носки с заплатками, свитера с застиранными пятнами.

Но Хильда не носила это как формулу. Она превращала это в искусство.
Иногда, когда у мамы не было сил, Хильда сама перешивала свои вещи. Она брала старую футболку Билла, обрезала рукава, делала вырезы на плечах и получалось платье. Она брала его же джинсы, которые уже не влезали на неё по размеру, и делала из них шорты - неровные, но стильные. Она добавляла кружево, ленты, пуговицы, брошки - всё, что могла найти в маминых шкатулках.
Её комната была похожа на мастерскую. На полу лежали лоскутки ткани, катушки ниток, булавки. На стенах висели фотографии из глянцевых журналов, таких же старых, как и её вещи, но с картинками красивых людей в красивой одежде. Она мечтала, что когда-нибудь тоже будет так выглядеть. Или сделает так, чтобы другие так выглядели.

А иногда, когда Билл был дома и не репетировал с группой, они устраивали показы мод. Для зрителей - мама, Том и их отчим Гордон.

- Выходи, королева! - объявлял Билл, и Хильда выходила из-за шторки, которую они вешали в дверном проёме.

Она шла по коридору как по подиуму - с поднятой головой, с прямой спиной, с тем самым высокомерным выражением лица, которое она скопировала у Билла. На ней были все её лучшие творения. Она кружилась, показывала рукава, демонстрировала драпировку, а Билл комментировал:

- Удивительная коллекция! Свободный крой, асимметрия, игра с объёмом. Я чувствую вдохновение, я чувствую свободу!

Том на диване громко жевал попкорн и ухмылялся.

- Билл, ты говоришь как диктор с телевидения.

- Я говорю как ценитель прекрасного, - парировал Билл, не оборачиваясь. - А ты, Том, как всегда, в своём репертуаре.

Мама смеялась и хлопала в ладоши. Гордон, их отчим, музыкант, сидел с гитарой в руках и тихо наигрывал какую-то мелодию, создавая саундтрек к показу. Для Хильды эти вечера были лучшими в её жизни. Ей казалось, что она стоит не в старом, холодном доме в маленькой деревне, а на сцене в Париже или Милане. И что она - настоящая звезда.

Хильда выросла с музыкой. Она не помнила времени, когда в доме не играла гитара Тома. Он начал заниматься в десять лет, когда Гордон подарил ему первый инструмент - старую, потрёпанную акустическую гитару, которая стоила дёшево, но звучала как живая.
Том тогда ещё не знал, что это станет его страстью. Он просто сидел на полу в своей комнате и перебирал струны снова и снова, пока пальцы не начинали болеть, пока на подушечках не появлялись мозоли. Он играл часами, забывая про еду и сон. Билл иногда заходил к нему, садился рядом и слушал. Они не разговаривали - им не нужно было. Музыка говорила за них.

А Хильда, когда была совсем маленькой, приходила и садилась у ног Тома, упираясь спиной в его колени. Она слушала, как он играет, и чувствовала, как звук проходит сквозь неё, как волны, как дыхание. Ей казалось, что гитара говорит на языке, который она понимает без слов. Это был язык боли, надежды, мечты и злости. Язык их семьи.

Она любила, когда он играл медленные, грустные мелодии. Тогда она закрывала глаза и представляла, что летит над полями, над реками, над всем миром. Она любила, когда он играл быстро - тогда она хлопала в ладоши и пританцовывала, кружась по комнате, пока Билл не говорил: «Остановись, ты разобьёшь лампу!»

Том был её героем. Он был большим, сильным, но внутри - таким же уязвимым, как и она сама. Он защищал её. Всегда.

Школа была адом.

Хильда не помнила, когда они впервые столкнулись с буллингом - кажется, это началось сразу, как только они переехали в Лойтше. Они были чужими. Городскими. Странными. Слишком тихими или слишком громкими, не важно. Всегда находилась причина, чтобы их ненавидеть.

Том и Билл были в одном классе. Это делало их уязвимыми вдвойне. Старшие ребята обзывали их «маменькиными сынками» за то, что они ходили с длинными волосами. Младшие дразнили за то, что они «выпендриваются». Иногда дело доходило до драк.

Билл не мог дать сдачи. Он был слишком худым, слишком мечтательным. Он пытался уйти от конфликтов, спрятаться в своей музыке, в своих мыслях. Но это не помогало. Тогда в дело вступал Том.
У него был взрывной характер. Он не умел терпеть. Он не мог смотреть, как кто-то обижает его брата. Поэтому он дрался. Сначала неумело, с отчаянием, с единственной мыслью: «Только попробуй тронуть его, я тебя убью». Потом он научился - быстрые удары, резкие движения, умение уворачиваться. Он освоил бокс в местном клубе, куда его отправила мама, чтобы он «выплескивал энергию». И это стало его спасением.

Том приходил домой разбитым. Синяки, ссадины, разбитые костяшки. Но он улыбался. Потому что в эти дни Билл и Хильда были целы.

- Ты дурак, - говорил Билл, обрабатывая его раны ваткой с перекисью. - Ты мог погибнуть.

- Я не мог, - отвечал Том. - Кто тогда будет тебя защищать?

А Хильда сидела рядом и смотрела на брата с обожанием. Для неё он был не просто старшим братом. Он был рыцарем. Он был щитом. Он был тем, кто делал мир безопасным.

Когда она пошла в школу, она тоже столкнулась с этим. Одноклассники дразнили её за «мальчишеские» вещи - потому что она носила перешитую одежду братьев и не была похожа на других девочек в платьях и бантах. Девочки не хотели с ней дружить, она была слишком странной, слишком яркой, слишком... не такой.

Она плакала иногда ночью в подушку. Но она никогда не говорила об этом братьям - потому что знала, что они бросятся её защищать. А она не хотела, чтобы они снова дрались из-за неё.

Поэтому она научилась терпеть. Улыбаться. Игнорировать. И превращать боль в творчество.
Когда Хильде было пять, Том научил её кататься на роликах. Он нашёл их на барахолке за копейки - старые, потёртые, с одним сломанным тормозом. Он починил их за вечер, сидя в гараже с плоскогубцами и отвёрткой. На следующий день он вывел её на асфальтовую площадку за домом.

- Держись за мою руку, - сказал он. - Я не дам тебе упасть.

Она упала. Семь раз. Ещё семь. Но каждый раз Том был рядом, подхватывал её, ставил на ноги и говорил: «Давай ещё раз. Ты справишься. Ты же Каулитц».

Она научилась кататься через неделю. Не идеально, не профессионально, но достаточно, чтобы чувствовать ветер в волосах и не бояться скорости. Он бежал рядом, держа её за руку, пока она не сказала: «Отпусти. Я сама». И отпустил. И она покатилась.
Она не оборачивалась, но знала - он смотрит ей в спину. Всегда смотрит.

Когда Хильде было семь, Билл научил её кататься на велосипеде. Он был терпеливее Тома. Он не ругался, не торопил, не злился, когда она падала. Он просто держал седло и бежал рядом, пока она не привыкала к равновесию.

- Смотри вперёд, Хильда. Не смотри на колёса. Доверяй себе. Ты можешь.

И она доверяла. И ехала.

Том и Билл окончили школу вместе - в восемнадцать лет, в 2007-м. Они оба поступили в музыкальный колледж в Магдебурге, не столичный, не престижный, но единственный, который они могли себе позволить. Там они учились днём, работали по вечерам, а по ночам репетировали, потому что музыка была не просто увлечением - она была их воздухом.

Том устроился в местный музыкальный магазин на полставки. Он продавал гитары, струны, медиаторы и усилители. Он знал о них всё, потому что это была его жизнь. Каждый день он приходил в магазин, протирал пыль с витрин, раскладывал товар и консультировал клиентов. Он мог часами рассказывать о разнице между Fender и Gibson, о том, какие струны лучше подходят для блюза, а какие для рока. Клиенты его обожали. Он умел слушать и слышать.
Билл тоже работал в этом магазине - по сменам. Когда Том уходил, приходил Билл. Они редко виделись днём, но когда встречались, сразу же начинали обсуждать пластинки, новые альбомы, гастроли. Их жизнь была переплетена так тесно, что разлука казалась невозможной.

Но если Том был техническим гением - он мог разобрать и собрать любую гитару, настроить её идеально, то Билл был артистом. Он стал солистом в местной поп-группе, которая играла на маленьких площадках в клубах Магдебурга и окрестностей. Он выходил на сцену и забывал обо всём. Его голос заставлял людей замолкать, и в эти минуты он чувствовал себя не Биллом из бедной семьи, не странным мальчиком из Лойтше, а кем-то важным. Кем-то, кто способен трогать сердца.
Том приходил на его концерты. Всегда. Он стоял в первом ряду, скрестив руки, с серьёзным лицом. И Билл видел его даже сквозь свет прожекторов. Видел его улыбку - ту, которую Том прятал от всех, но не от брата. И знал: он не один.

В те годы, когда Хильде было семь-восемь, она обожала дреды Тома. Он носил их с двенадцати лет - толстые, тяжёлые, спутанные, как колючая проволока. Они были его бунтарским символом, его заявлением миру: «Я не такой, как вы». Хильда любила дёргать за них, когда Том сидел на диване - он злился, но никогда не бил её по рукам, только ворчал: «Хильда, прекрати, я не ёлка».

А потом, когда Хильде исполнилось восемь, Том неожиданно снял их. Просто пришёл с коротко стриженной головой, как тогда, когда был маленьким. Хильда расплакалась.

- Зачем? - спросила она, шмыгая носом. - Они были красивые!

Том рассмеялся и погладил её по голове.

- Они отросли, Хильда. И я их заплел в брейды. Хочешь посмотреть?

Он показал ей длинные чёрные косы, которые теперь прятались в хвосте. Это было не так эффектно, но всё равно красиво. Хильда потрогала их и, немного успокоившись, сказала:

- Теперь ты похож на меня.

- Я всегда был похож на тебя, - усмехнулся Том. - У нас один цвет волос.

- И глаза, - добавила Хильда.

- И упрямство, - кивнул он.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Её брат был рядом. И она знала: даже если он сменит причёску, даже если он станет другим, он всегда останется тем же Томом. Тем, кто научил её кататься на роликах. Тем, кто защищал её от обидчиков. Тем, кто играл на гитаре так, что сердце разрывалось от счастья.

Хильда любила красить лицо. С пяти лет она тайком забиралась в мамину косметичку и мазалась помадой так, что выглядела как клоун. Мама смеялась, но никогда не ругала.
А когда она подросла и начала воровать косметику у Билла, это стало целой историей. Билл носил чёрные тени и подводку с четырнадцати лет - это была его визитная карточка, его броня, его способ сказать миру: «Смотри на меня, я есть». Хильда приходила к нему в комнату, пока он был в душе, открывала его шкатулку и быстро-быстро мазалась.

Она наносила тени слишком жирно, подводку неровно, иногда попадала в глаз. Но она чувствовала себя взрослой. Она чувствовала себя красивой. Она чувствовала себя как Билл - дерзкой, свободной, готовой покорить мир.
Он находил её у зеркала и вздыхал.

- Ты испортила мою лучшую подводку.

- Я куплю тебе новую! - обещала она.

- Ты не купишь. Ты даже не знаешь, сколько она стоит.

Но он всё равно садился рядом, брал ватную палочку и поправлял её макияж. Убирал лишние тени, выравнивал линию подводки, добавлял немного блеска на губы. Он делал это молча, сосредоточенно, как настоящий визажист.

- Вот теперь лучше, - говорил он, отодвигаясь и глядя на её отражение.

Хильда смотрела на себя в зеркало и улыбалась. Она была похожа на него. На них обоих - на себя, на Билла, на Тома. Три лица, три судьбы, одна кровь.

Весной 2005 года, когда Хильде только исполнилось девять, она сидела на полу в зале и слушала, как Том играет на гитаре новую мелодию. Он только что вернулся из магазина, уставший, злой - какой-то покупатель нагрубил ему за то, что гитарные струны оказались дороже, чем он думал. Том не стал спорить, но внутри всё кипело.

Он взял гитару и начал играть. Быстро, громко, резко, как будто выплёскивая всю свою ярость. Струны звенели, дребезжали, кричали. Хильда не отрывала от него глаз. Она видела, как его пальцы летают по грифу, как он сжимает зубы, как напрягаются мышцы. Он был прекрасен в этом гневе.

А потом он затих. Аккорды стали мягче, грустнее. Он перешёл в минор, и комната наполнилась печалью. Хильда пододвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Она чувствовала его дыхание, биение сердца - такое же быстрое, как и у неё.

- Спой, - попросила она тихо.

Том покачал головой.

- Я не умею петь. Это Билл умеет.

- Ты умеешь, - настаивала она. - Я слышала.

Он усмехнулся, но начал напевать - низким, хрипловатым голосом. Просто так, без слов. Этого было достаточно. Хильда закрыла глаза и позволила музыке унести её в другой мир.

Быть бедными было тяжело. Но быть вместе - было счастьем.

В этом старом доме, в этой маленькой деревне, в этой жизни, где денег никогда не хватало на новую куртку или хороший обед, они научились быть чем-то большим, чем просто семьёй. Они стали командой.

Мама - художница, которая шила по ночам. Гордон - музыкант, который не давал им забыть, что мир прекрасен. Том - воин, защитник, гитарист, который мог разобрать любую гитару и защитить любого человека. Билл - артист, мечтатель, солист, который знал, как превратить боль в красоту.
И Хильда - маленькая, дерзкая, творческая, которая училась у них всех. Она училась у Тома быть сильной. У Билла быть красивой. У мамы быть терпеливой. У Гордона любить музыку. И у всех них вместе - быть собой.

Она смотрела на братьев, на их длинные волосы, на их чёрные джинсы и кеды, на их серьёзные лица, и знала: она часть этого. Часть их странного, непохожего ни на кого мира. И она не хотела быть частью ничего другого.

Они были её домом. Её убежищем. Её музыкой.

И она знала: что бы ни случилось, они будут вместе. Всегда.