6.

Декабрь 2010 года, Берлин

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в плотине. Сначала - только ощущения. Холод. Сырость. Запах плесени и чего-то кислого, въевшегося в стены. Где-то далеко капала вода мерно, равномерно, как отсчёт времени, которого у неё больше не было.

Хильда открыла глаза. Потолок был низким, серым, с трещинами, похожими на карту неизвестной страны. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось - оно было тяжёлым, ватным, будто налито свинцом. Каждая клетка ныла, каждый сустав протестовал против движения.

Она лежала на чём-то мягком, но грязном, старый диван, продавленный, с вылезшими пружинами, которые впивались в спину. Одеяла не было. В комнате было холодно, и она дрожала, но не могла понять, от холода ли, от страха или от того, что внутри неё происходило что-то неправильное.

Она попыталась сесть, и мир качнулся. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Она зажмурилась, подождала, пока тошнота отступит, и снова открыла глаза. Теперь она видела больше: грязные стены с облупившейся краской, голый пол, покрытый пылью, маленькое зарешёченное окно под потолком, через которое пробивался тусклый серый свет. Подвал. Она была в подвале.

Хильда опустила взгляд на себя и замерла.

На ней не было той блузки - новой, голубой, которую она так любила. Не было юбки, не было колготок. Она была одета в чужую, старую футболку, слишком большую для неё, которая едва доходила до середины бедра. Футболка была грязной, с пятнами, и пахла потом и табаком. Под ней, только нижнее бельё, и оно было влажным и липким.

Хильда почувствовала, как к горлу подступает комок. Она медленно, с ужасом, отвела взгляд ниже. На ногах синяки. Большие, фиолетовые, уродливые пятна, покрывавшие бёдра и колени. Некоторые были свежими, багровыми, с чёткими отпечатками пальцев. Другие - уже начавшими желтеть, старыми, но от этого не менее страшными.
Она подняла руки. На запястьях красные полосы, следы верёвок или ремней, которые сдирали кожу. Она провела пальцами по лицу, губа была разбита, она чувствовала припухлость и солоноватый привкус крови. Голова болела так, будто в неё забили гвозди. И между ног, боль. Острая, пульсирующая, невыносимая. Боль, которая говорила ей правду, которую она не хотела слышать.

Хильда медленно опустила руку и коснулась себя через ткань белья. Пальцы стали влажными. Она посмотрела на них, и на ладони остались следы - кровь и что-то ещё, белесое, липкое, чужое. Она не могла дышать. Воздух застревал в горле, грудь сдавило, а к горлу подкатила тошнота. Она резко отвернулась и её вырвало на пол, кислой желчью, потому что в желудке ничего не было.

Она плакала, но слёзы были сухими, звук не выходил. Она сидела на этом грязном диване, в чужой одежде, вся в синяках, и знала, без вариантов. Это случилось. Её накачали наркотиками, похитили и изнасиловали. И всё, что она помнила, это белый порошок, резкая боль в носу, а потом пустота. Пустота, которую заполнили чужие руки, чужое тело, чужое насилие.

Она сжалась в комок, обхватив колени руками, и замерла. Она хотела исчезнуть. Раствориться в воздухе, стать пеплом, улететь в это серое небо за окном. Она чувствовала себя грязной, испорченной, сломанной. Что-то внутри неё умерло - что-то чистое, наивное, что ещё оставалось в ней, несмотря на все потери. Теперь этого не было.
В голове пульсировала одна мысль, назойливая, как боль:

«Они сказали: "Тебе понравится". Но это не понравилось. Это сломало меня. Я хочу умереть. Я хочу, чтобы это закончилось».

Она не знала, сколько прошло времени - минуты, часы. Она сидела, уставившись в одну точку, не в силах пошевелиться. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались голоса, шаги. Она вздрогнула, прижалась к спинке дивана, стараясь стать как можно меньше. Сердце бешено заколотилось.

Шаги приближались. Кто-то спускался по лестнице. Хильда сжалась, приготовившись к худшему. Она не знала, что ей делать - бежать, кричать, прятаться. Она просто замерла, как загнанный зверь.
Но шаги прошли мимо. Хлопнула другая дверь, и снова наступила тишина. Она поняла, что её не заметили. Что она одна в этой комнате, и никто не придёт. Никто не спасёт её. Она должна спасти себя сама.

Но как? Она едва могла стоять. Ноги подкашивались, голова кружилась, тело ныло. Она посмотрела на дверь, старую, деревянную, с ржавой ручкой. Окно высоко, не достать. Комната была маленькой, пустой, с одним диваном и старым стулом в углу. Ни телефона, ни одежды, ни ключей.
Она снова опустила голову на колени и закрыла глаза. Она хотела, чтобы это был сон. Просто кошмар, из которого она скоро проснётся, лёжа на своём диване, с братьями в соседней комнате, с Лукасом, который ждёт её у шкафчика. Но реальность была жестокой и неумолимой. Она была здесь, в этом подвале, грязная, избитая, сломленная.

И она знала - если она не найдёт способ выбраться, она умрёт здесь. В этой сырости, в этой темноте, в этом холоде.

В квартире на окраине Берлина было тихо. Слишком тихо. Тишина, которая давит на уши, которая заполняет каждую щель, каждую трещину в стенах. Том сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Его телефон лежал рядом, беззвучный, холодный, бесполезный. Полиция не звонила. Они не нашли её. Они ничего не нашли.

Билл сидел на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Он не пил его уже час - просто держал, чувствуя, как тепло уходит сквозь керамику. В его голове крутились одни и те же мысли: «Где она? Жива ли она? Что с ней сделали?» Он пытался отогнать их, но они возвращались снова и снова.

Они не спали уже вторые сутки. После того как Лукас нашёл рюкзак Хильды, они обошли все больницы, все морги, все полицейские участки. Они разослали её фото всем знакомым, расклеили объявления по району. Но это было как искать иголку в стоге сена. Берлин огромен, и в нём можно было спрятать кого угодно.

Том встал и начал ходить по коридору. Его шаги были тяжёлыми, нервными, он ходил туда-сюда, как зверь в клетке. Он не мог усидеть на месте, не мог думать, не мог дышать. В его груди клокотала ярость - слепая, бессильная, разрушительная. Он ненавидел себя за то, что не защитил её. Он должен был быть рядом, должен был предвидеть, должен был убить тех ублюдков, которые посмели тронуть его сестру.

- Я не могу больше, - сказал он, останавливаясь. - Я не могу просто сидеть и ждать. Она где-то там, она одна, она напугана, а мы сидим и ничего не делаем.

- Мы сделали всё, что могли, - сказал Билл тихо, не поднимая головы. - Полиция ищет. Мы обзвонили всех. Мы расклеили объявления.

- Это ничего не значит! - закричал Том, и его голос эхом разлетелся по квартире. - Они ничего не делают! Они ждут, пока она умрёт! А мы ждём, пока они решат пошевелиться!

Он ударил кулаком по стене. Раз - глухой удар, отозвавшийся болью в костяшках. Два - ещё сильнее. Три - и стена окрасилась красным. Он не чувствовал боли, он не чувствовал ничего, кроме гнева, который разрывал его изнутри. Он бил снова и снова, пока стена не покрылась пятнами крови, пока костяшки не превратились в месиво.
Билл вскочил и подбежал к нему.

- Том, прекрати! Ты себя калечишь!

- Мне всё равно! - заорал Том, пытаясь вырваться. - Она там, она страдает, а я здесь, и я ничего не могу сделать! Я бесполезен! Я ничтожество!

Билл схватил его за плечи, сжал так сильно, что побелели пальцы, и заставил смотреть в глаза.

- Посмотри на меня! - сказал Билл, и его голос был твёрдым, стальным. - Мы найдём её. Мы обязательно найдём её. Она сильная, Том. Она Каулитц. Она не сдастся. И мы не сдадимся. Но ты должен успокоиться. Ты должен быть сильным ради неё. Если ты сломаешься, кто её спасёт?

Том смотрел на брата, и в его глазах блестели слёзы - те самые слёзы, которые он никогда не позволял себе. Он дышал тяжело, прерывисто, и его тело дрожало от напряжения.

- Я не знаю, что делать, - прошептал он. - Я не знаю, как её найти. Я боюсь, что мы опоздаем.

- Мы не опоздаем, - сказал Билл, и хотя его голос был твёрдым, внутри он сам не верил в эти слова. - Мы не опоздаем, потому что мы не имеем права.

Он отвёл Тома в ванную, усадил на край ванны и включил воду. Он взял его руки и стал промывать раны, аккуратно, нежно, как когда-то Том промывал его ссадины после драк в школе. Вода потекла розовой, смешиваясь с кровью. Билл молчал, сосредоточенно работая, а Том смотрел на свои разбитые костяшки и не чувствовал ничего, кроме пустоты.

- Мы найдём её, - повторил Билл, как мантру. - Мы найдём её. Мы должны.

Том молчал. Он просто сидел и смотрел, как Билл обрабатывает его раны бинтами, как перевязывает их, как делает всё, чтобы он не истёк кровью. И в этом молчании было больше, чем в тысяче слов. Была боль, была надежда, было отчаяние.
Когда всё было готово, Билл помог Тому подняться и вывел его в гостиную. Они сели на диван рядом, плечо к плечу, и смотрели в окно на падающий снег. За окном было темно, фонари тускло освещали пустые улицы. Где-то там, в этом городе, была Хильда. И они не знали, увидят ли они её снова.

- Помнишь, как она родилась? - спросил Том вдруг тихо. - Как мы боялись, что она отнимет у нас маму? А потом она улыбнулась нам, и мы поняли, что она наша.

- Помню, - сказал Билл. - Она была маленькой, сморщенной и такой смешной. А потом она росла, и становилась всё больше похожей на нас.

- Она сильная, - сказал Том. - Она пережила столько потерь. Мама ушла, мы переехали, она терпела буллинг. Но она не сдавалась. Она улыбалась. Она верила в нас.

- Она верит, - поправил Билл. - Она всё ещё верит. И мы не подведём её.

Том закрыл глаза и откинул голову на спинку дивана. Его дыхание выравнивалось, пульс замедлялся. Боль в руках была острой, но она напоминала ему о том, что он жив. Что он может бороться.

- Я убью их, - сказал он тихо. - Если они тронули её, я убью их собственными руками.

- Мы найдём их, - сказал Билл. - И мы привлечём их к ответственности. Сделаем всё по закону.

- Закон, - усмехнулся Том горько. - Закон, который заставляет нас ждать, пока она умирает.

Билл не ответил. Он знал, что это правда. Закон был медленным, бюрократичным, и он не всегда защищал тех, кого нужно. Но сейчас у них не было другого выбора, кроме как надеяться.

Прошёл час, потом второй. Телефон молчал. Они сидели на диване, уставшие, разбитые, но держались друг за друга. Как тогда, в детстве, когда было страшно. Как всегда.

И в этом молчании, в этой тьме, они ждали. Ждали чуда. Ждали новостей. Ждали, что их сестра вернётся к ним - живая, целая, спасённая.

В подвале Хильда наконец смогла встать. Её ноги дрожали, голова кружилась, но она заставила себя подняться. Она не могла больше сидеть на этом диване, ждать, пока кто-то придёт и сделает с ней ещё что-то ужасное. Она должна была попытаться. Хотя бы попытаться.

Она подошла к двери и осторожно потянула ручку. Заперто. Конечно, заперто. Она прислонилась ухом к двери и прислушалась. Тишина. Ни звука. Может быть, они ушли. Может быть, её оставили одну.
Она оглядела комнату. Стул в углу, старый, деревянный. Она подтащила его к окну, встала на него, но даже так она едва доставала до решётки. Окно было высоко, почти под потолком. Она попыталась дотянуться до него, пошатнулась и едва не упала. Если бы она упала, она бы разбилась, и никто бы не нашёл её.

Она спустилась и села на пол, прислонившись спиной к стене. Тошнота снова подкатила, и она зажмурилась. Она была слаба, голодна, напугана. Но она не могла сдаться. Она думала о братьях - о Томе, который всегда защищал её, о Билле, который всегда был рядом. Она думала о Лукасе, который ждал её у шкафчика. Они ищут её. Она знала это. Они не остановятся, пока не найдут.

- Я не умру здесь, - прошептала она в тишину. - Я не умру. Я буду бороться.

Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была реальной, живой, и она цеплялась за неё, как за якорь. Она не знала, сколько ещё продержится. Но она знала она будет бороться до последнего.

Где-то наверху снова хлопнула дверь, и она замерла. Сердце забилось быстрее. Но шаги затихли, и снова наступила тишина. Она одна. Она была одна в этом подвале, и никто не знал, где она.
Хильда закрыла глаза и начала молиться. Она не знала, кому молиться - Богу, Вселенной, или просто силе, которая была внутри неё. Она молилась о том, чтобы братья нашли её. Чтобы они не сдались. Чтобы она не сдалась.

И в этой молитве, в этой тьме, она нашла в себе силы ждать. Ждать, когда её спасут. Ждать, когда она сможет начать всё заново. Ждать, когда боль утихнет.

Но пока она ждала, боль оставалась. Как напоминание о том, что она жива. Как свидетельство того, что она пережила ужасное. И как обещание того, что она сможет пережить это.

Она была Хильдой Каулитц. Она была сильной. И она не сдастся.