Часть 18
Он сделал ещё один шаг. Он немного сдвинулся вбок, но его рука, врезавшаяся в стену около головы Алекса, тут же отрезала ему пути к отступлению.
— Или твоя правда в том, что нищебродство располагает к жалости? – он усмехнулся. Гадко. Как умел только он. – Мне не жаль тебя. Мне отвратительно. Когда ты проходишь мимо. Когда пялишься на меня в столовой. — Его сердце застыло, а дыхание оборвалось. — Когда сидишь рядом в классе. Когда я пытаюсь уснуть в своей спальне и осознаю, что ты лежишь за стеной. За ёбаной стеной. Я ненавижу это ощущение. Думаешь, эти мысли о твоей ущербности вызовут жалость? Вот уж вряд ли.
Алекс задохнулся, глядя на него. Задохнулся слезами, которые, он поклялся себе, он не увидит. Однако в глазах пекло, и он хотел отвернуться, потому что всё это было гадко-противоестественным. Смит был лишним рядом с ним. Он и его слова.
Грязная. Грязь.
— Моя семья любит меня, — голос у него надсадно хрипел. Это выдавало его с головой, и, кажется, Смит понял. Потому что у него зажглись глаза. — И не имеет значения, какая у них зарплата.
— И это я - ребёнок, Джонс? Твои аргументы — просто бессвязное мямленье.
— Нет!
— Моя семья любит меня, — перекривлял он и скрипнул зубами, встретив на себе недоумённый взгляд. — Такой бред. Несусветный бред, Джонс. Ты сам не понимаешь.
Он не понимал другого: зачем ему подходить так близко? Это так сильно коробило. Мешало нормально дышать и соображать, оставляя только ощущение его запаха и собственной разбуженной злости.
— Не моя вина, Смит, что ты не можешь похвастать тем же.
Его сердце оборвалось.
— Что ты сказал?
— Тебя же просто некому любить. Это лишний раз доказывает то, как ты ведёшь себя. — Он смотрел на него. Будто не верил, будто до него доходило очень медленно. — Это же не ты.
— Что за хреновы попытки вскрыть мою голову? — прошипели его губы; взгляд оставался холодным и напряжённым.
— Это не попытки. И ты не виноват в том, — он сглотнул, — что отец никогда не…
Прежде чем он успел закончить фразу, тот саданул ладонью по стене. Джонс моргнул, но продолжал сверлить его взглядом. Глаза пекло, но отвернуться сейчас он не мог.
— Не смей говорить ничего подобного своим грязным ртом!
— Вот откуда эта злость, да? — прошептал, скользя взглядом, мутным от тяжёлых слёз, по бледному лицу, так хорошо выделяющемуся в темноте. — Ты просто завидуешь.
Его взгляд дрожал. Он весь дрожал.
— Джонс, — угрожающе прошипел он. — Это не так, понял?
К тихой настойчивости добавился маленький и колкий страх.
— Скажи, что не мечтал бы променять свою… кровь на отца и мать, которые любили бы тебя и…
— Я сказал: заткнись!!!
Пусть эта тупая шлюха заткнётся. Просто потому, что он не понимает, что несёт. А он только жмёт губы и снова сглатывает, от чего тонкая шея напрягается.
— Я бы хотел, чтобы ты сдох, – снова произнёс он. – Ты и твоя кровь. Исчезли.
Молчи, Алекс. Лучше молчи сейчас.
И он молчал, чувствуя, как жалость и злость к этому человеку, застывшему так рядом с ним, накрывает с головой. У него не было семьи. Не сейчас, когда отца казнили, а мать почти сошла с ума. У него не было семьи никогда, и из самого Дарена изо всех сил пытались сделать то же самое.
То же напыщенное ничего.
И сделали.
— Но ты не можешь ничего, – он поднял глаза, моля Бога, чтобы в них не блеснули слезы. Голос почти не дрожал. — Твоих пешек здесь нет.
— Ты не знаешь, что я могу, Джонс. И не советую испытывать судьбу, – он резко оттолкнулся от стены, встретившись с Алексом глазами. Сделал шаг назад, глядя на него так, будто он действительно был насекомым. Огромным жирным жуком посреди накрытого стола. -Я уверен, и тебе ждать осталось недолго.
Сердце ударило в груди очень сильно, а он отвернулся. Просто отвернулся, поворачиваясь к нему спиной, собираясь продолжить патрулирование. Оставить Алекса у стены, с вылетающим сердцем и горящими внутренностями. И предательскими слезами, набегающими-таки на глаза.
Это было слишком.
— Ты ничем не лучше своего отца, Смит! – отчаянный выкрик ударился о его спину. Алекс застыл, когда понял, что за слова сорвались с губ, однако возвращать их было поздно. Обида хлыстом стегала его по рёбрам.
Светлая кожа, кажется, приобрела ещё более пепельный оттенок, когда он развернулся и сделал его - шаг к нему.
Остановись. Пожалуйста, остановись.
— Я лучше него, — прорычал он сквозь зубы, застывая в нескольких сантиметрах от его лица, и от этого его снова накрыло.
Дождливое утро, шоколад. И если он не отодвинется, всё полетит к чертям.
Он почувствовал, что услышал то, что не полагалось услышать его ушам. Что-то, что выдралось из самой глубины холодной души Дарена Смита. Что-то, во что он сам хотел верить.
— Чем? — произнесли его губы. Выдохом.
Он мог поклясться, что на этот раз добился своего. Вывел его окончательно. Сейчас он размахнётся и ударит его. Однако происходило что-то совершенно другое.
— Я жив.