27 глава

Таисия.

Прошло две недели — и будто весь мир стал другим. Не таким, как раньше: тише, теплее, будто кто-то выкрутил яркость на максимум, а лишние шумы убрал в отдельный файл и стёр. С Гришей всё было ровно, но не скучно — ровно в том смысле, что я точно знала: если что-то пойдёт не так, он будет первым, кто встанет между мной и любой бедой.

Он не пытался «переделать» мои правила, не давил, не торопил. Зато делал тысячу мелочей, от которых внутри всё сворачивалось в уютный клубок.

В его взгляде по-прежнему жила эта фирменная нагловатая искра — та самая, от которой у меня до сих пор мурашки бежали по спине. Но теперь к ней добавилось что-то новое: бережность, почти осязаемая. Он будто держал меня на ладони, стараясь не сжать слишком сильно. И от этого становилось спокойно — так спокойно, что даже собственные страхи казались какими-то далёкими, будто из другого мира.

***

Вечером я сидела на подоконнике, смотрела, как дождь рисует на стекле кривые линии, и думала, что, наверное, именно так и выглядит «своё». Не идеальное, не глянцевое, а настоящее — с хриплым смехом, с запахом мятной пасты, с тяжёлой ладонью на талии, которая одновременно и держит, и защищает.

Телефон завибрировал где-то на тумбочке, и я спрыгнула, чуть не запутавшись в собственных ногах. На экране светилось: «Любимый❤️».

— Малыш, ты где? — его голос в трубке был немного сбитым, будто он одновременно куда-то бежал и пытался говорить спокойно.

— Дома. Смотрю на дождь и думаю, какой ты невозможный, — улыбнулась я, прижимая телефон к уху и утыкаясь лбом в холодное стекло.

Он хохотнул, и в этом смехе было столько жизни, что даже дождь за окном будто стал тише.

— Невозможный, зато твой, — протянул он, и от этих слов внутри всё сладко сжалось. Потом голос стал серьёзнее, но не жёстким — скорее собранным, как перед важным делом. — У меня концерт завтра, я говорил тебе. К шести, я машинку вызову — она приедет к нашему подъезду, водитель тебя довезёт. Ты будешь в випке, там спокойно, никто не тронет.

Я прикусила губу, чтобы не расплыться в глупой, счастливой улыбке, и кивнула, хотя он меня не видел.

— Ладно, буду готова. И постараюсь не слишком сильно тебя отвлекать.

— Ага, как же, — снова хмыкнул он, и в голосе снова мелькнула эта его дерзкая, родная насмешливость. — Ты меня всегда отвлекаешь. И знаешь что? Это самое лучшее, что со мной случается.

Мы ещё немного поболтали о пустяках — о том, что надо заехать за кофе, о том, что Тёмыч опять что-то перепутал в списках, о том, что погода обещает быть мерзкой, но мне почему-то казалось, что даже под ливнем будет тепло, если он рядом.

— Ладно, Тась... — голос Гриши вдруг стал тише, будто он отошёл куда‑то в самый тихий угол комнаты, где слова не теряются в шуме города. — Я люблю тебя. Скоро буду дома. Жди.

Я замерла, сжимая телефон так, будто он мог унести эти слова куда‑то не туда, если чуть ослабить хватку. В груди всё вдруг сжалось и тут же расправилось, как будто кто‑то распахнул окно, и внутрь ворвался свежий, чистый воздух.

— А я тебя, — прошептала я, и голос чуть дрогнул, но я не стала прятать эту дрожь. — Очень сильно. Жду тебя, зая.

Когда я положила трубку, дождь уже почти закончился, а на горизонте пробивался тусклый, но уверенный свет. Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле и улыбнулась.

***

Сегодня я решила по-другому. Вытянула их утюжком прядь за прядью, пока они не легли гладкими, блестящими прямыми волосами, обрамляя лицо и падая на плечи ровной тёмной шторой.

Накрасилась не ярко, но точно: тонкие стрелки, чуть тронутые ресницы, капля хайлайтера на скулах и nude-блеск на губах. Просто, без перебора, но так, чтобы Гриша, когда увидит меня издалека, на секунду забыл, на какой строчке он поёт.

Потом открыла шкаф.

Выбирать было мучительно. Я доставала, прикидывала, откладывала, доставала снова. Одно платье — слишком нарядно, будто на свадьбу. Другое — слишком коротко, а нога после травмы ещё немного ноет, нечего лишний раз дёргать. Юбка — нет, холодно обещали. Джинсы чёрные — мрачно, не тот вайб. И тут взгляд упал на них.

Светлые, голубенькие, мягкие, будто выцветшие на солнце. Идеально сидящие, чуть свободные на бёдрах, скинни снизу. Я вытянула их с полки и прижала к груди, глядя в зеркало. Да. Вот эти.

Натянула джинсы, аккуратно заправила штанины в невысокие чёрные сапожки на небольшом устойчивом каблуке — не шпилька, но достаточно, чтобы стать на пару сантиметров выше и придать походке ту самую уверенную, женственную поступь.

Сапожки мягко обхватили щиколотки, каблучок негромко стукнул по полу, когда я прошлась по комнате — проверяя, удобно ли, не жмёт ли, не натрёт. Всё отлично.

Сверху набросила укороченное пальто — тёмное, аккуратное, чуть прикрывающее рёбра, с гладким воротником и чёткими, чистыми линиями. А под него — топ на тонких лямках, который плотно, но просто облегал фигуру и слегка выглядывал из-под подола пальто.

Последний штрих — чёрная сумочка на тонком ремешке через плечо. Маленькая, только для самого нужного: телефон, помада, ключи и немного налички на всякий случай.

Я повернулась к зеркалу и критически оглядела себя со всех сторон. Прямые волосы, голубые джинсы, чёрные сапожки на каблуке, тёмное укороченное пальто, тонкие лямки топа на открытых плечах. Просто, но так, что от меня нельзя отвести глаза.

Телефон на тумбочке коротко звякнул. Экран мигнул сообщением от Гриши:

Любимый❤️: Киса, машина подъехала к твоему подъезду. Выходи. Не торопись, но и не тяни, а то я тут без тебя с ума сойду.

Я быстро набрала ответ пальцами, которые чуть подрагивали — не от холода, от предвкушения:

tasii: Всё, щас уже спускаюсь. Буду скоро. Люблю тебя 💋

Отправила, закинула сумочку на плечо, последний раз глянула в зеркало, поправила прядь волос и выдохнула.

***

Машина мягко притормозила у чёрного хода, и я на секунду замерла, вцепившись пальцами в ремень, будто он мог удержать меня от того, что ждало снаружи.

Стоило двери щёлкнуть и открыться, как меня накрыло шумом. У заднего входа, прижавшись к кирпичной стене и перегораживая узкий проход, стояла толпа — человек тридцать, а может, и больше.

Мальчишки в худи, девчонки с телефонами наготове, кто-то держал распечатанный постер, кто-то просто подпрыгивал от нетерпения. И в тот момент, когда я ступила на асфальт, все они разом повернулись.
Секунда тишины — и на меня обрушился шквал голосов:

— Тася! Тася!

— Можно фото? Пожалуйста!

Голоса накладывались друг на друга, сливаясь в один сплошной, восторженный гул. Толпа качнулась вперёд, и я невольно отступила на полшага, чувствуя, как каблук чуть вязнет в крошке асфальта. Но тут же, будто из ниоткуда, появились охранники — двое в чёрных куртках, спокойные, собранные, с той самой уверенной неспешностью людей, которые привыкли держать ситуацию под контролем. Они встали по бокам, ещё один перекрыл проход сзади, вытянув руки так, чтобы между мной и толпой образовалась невидимая, но очень прочная граница.

Мальчишка лет шестнадцати, в кепке, сдвинутой набок, протянул телефон дрожащей рукой, будто боялся, что если не попросит прямо сейчас — момент исчезнет навсегда. Рядом с ним стояла девочка в объёмной толстовке, её глаза были огромными, блестящими, полными такого восторга, что мне стало почти неловко.

— Ребят, извините, пожалуйста, — я постаралась говорить мягко, но твёрдо, чтобы голос не дрожал. — Я очень тороплюсь. Обязательно ещё сфоткаемся с вами.

Кто-то крикнул «спасибо!», кто-то разочарованно вздохнул, а кто-то снова начал выкрикивать моё имя, но охранники уже повели меня вперёд — быстрым, уверенным шагом, который не оставлял места для сомнений. Я нырнула в приоткрытую дверь, и уличный шум мгновенно стал глухим, далёким, будто его отрезали ножом.

Внутри пахло бетоном, лаком для волос и чем-то сладким — то ли энергетиками, то ли дешёвыми духами из пробников. Длинный коридор уходил вперёд, стены были серыми, по полу змеились кабели, а где-то в глубине здания гудел сабвуфер — звукорежиссёр уже гонял систему, проверяя низы, и от этих низких вибраций слегка подрагивали стены.

Я шла по коридору, каблуки тихо стучали по полу, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее — не от страха, а от того самого сладкого предвкушения, когда знаешь: он уже там. Совсем рядом. За одной из этих дверей.

Гримерка нашлась быстро — в конце коридора, за тусклой металлической дверью с приклеенным скотчем листком, на котором криво было выведено: «Гриша Ляхов». Из-за двери доносился громкий, живой, хаотичный разговор — несколько голосов одновременно, смех, чей-то спор, звон стаканов и басовитое: «Да ты гонишь, братан, я тебе говорю!»

Я положила ладонь на ручку, выдохнула, собираясь с мыслями, и толкнула дверь.
В углу хрипела маленькая колонка, выдавая какой-то старый трек.

Гриша стоял посреди комнаты — в чёрных джинсах, тёмной худи и с кепкой на голове. Он что-то горячо доказывал Тёмычу, который сидел на подлокотнике дивана, лениво крутя в пальцах зажигалку. Рядом развалился ещё кто-то из пацанов, но я не успела разглядеть — глаза сразу нашли его.

А в углу, на краю дивана, сидела Иришка. Моя Иришка. С поджатыми ногами, с кофе в бумажном стакане, она что-то увлечённо рассказывала девчонке рядом, и её волосы ярко горели в свете гирлянды. Она увидела меня первой, открыла рот, чтобы крикнуть, но не успела — потому что в ту же секунду Гриша, услышав щелчок двери, резко развернулся.

Его взгляд мгновенно нашёл меня в проёме. Глаза сузились, потом расширились, и на лице — на этом его лице, обычно собранном, нагловатом, с вечной полуулыбкой — проступило что-то совсем другое. Тёплое, открытое, почти мальчишеское.

— О-о-о, — протянул он, и его гнусавый голос разнёсся по всей гримерке, перекрывая все остальные звуки. — Таська пришла.

Он сказал это так, будто до этого момента в комнате чего-то не хватало, и вот теперь всё встало на свои места. Я почувствовала, как губы сами расплылись в улыбке — глупой, широкой, которую невозможно контролировать.

Я шагнула к нему, и он двинулся ко мне одновременно. Между нами оставалось всего пара метров, но эти метры были наполнены чем-то особенным — тем самым электрическим напряжением, которое появляется, когда ты скучала, а теперь вот он, совсем рядом.

Гриша уже стоял с раскрытыми руками — широко, уверенно, как будто весь этот день ждал именно этого момента, а не концерта, не саундчека, не площадки. Его ладони были открыты, пальцы блеснули в тёплом свете гирлянды, и вся его поза говорила: иди сюда, я держу.

Я шагнула прямо в его объятия и прильнула к нему всем телом — лицом в его грудь, носом в ткань худи, пахнущую чем-то тёплым, домашним, его. Его руки мгновенно сомкнулись вокруг меня — плотно, крепко, собственнически, но без грубости. Одна ладонь легла мне на спину, вторая обхватила затылок, бережно перебирая волосы. Он сграбастал меня так, будто не видел меня месяц.

Гриша наклонился и мягко, уверенно прижался губами к моим губам. Не торопясь. Не разжимая объятий. Поцелуй был тёплым, глубоким, со вкусом мятной жвачки и чего-то чуть горьковатого — может, кофе, может, энергетика. Я ответила, запуская пальцы в его волосы на затылке, и на секунду весь мир за стенами гримерки перестал существовать.
Когда мы разомкнули губы, он не отпустил меня — продолжал держать, прижимая к себе, и я, не вылезая из его рук, обвела взглядом комнату.

— Ириш, привет! — Я помахала подружке свободной рукой.

— Приве-е-ет, Тася, — Иришка подскочила с дивана, подлетела и чмокнула меня в щёку, обдав запахом кофе и вишневых духов.

Остальные пацаны тоже кивнули, кто-то бросил «здорово», кто-то просто махнул. Я улыбнулась каждому, и через несколько секунд гул разговоров возобновился — Тёмыч снова начал спорить, Иришка вернулась на диван, продолжая свой рассказ. Гримерка снова зажила своей хаотичной, шумной, привычной жизнью.

А мы с Гришей так и стояли посреди всего этого шума — он держал меня, я стояла в его кольце, прижавшись щекой к его груди, чувствуя, как под тканью ровно, мощно бьётся его сердце.

Он наклонился, и его губы оказались прямо у моего уха. Тёплое дыхание коснулось кожи, и я почувствовала, как по шее побежали знакомые мурашки.

— Скучал по тебе, — прошептал он хрипло, едва слышно, так, чтобы услышала только я, и его голос вибрировал где-то глубоко в груди, отдаваясь мне прямо в рёбра. — Очень, маленькая моя. Очень.

Он чуть сжал меня в руках и губами коснулся мочки уха, и от этого лёгкого, невесомого прикосновения у меня перехватило дыхание. Я уткнулась лицом ему в ключицу и тихо прошептала:

— Я тоже. Очень.

Он усмехнулся — я почувствовала, как его грудь содрогнулась от тихого смеха, — ещё крепче прижал меня к себе и прошептал в макушку:

— Красивая ты моя... Ты специально так вырядилась, чтобы я тут перед сценой забыл все слова?

— Ага, — шепнула я, не поднимая головы. — Именно для этого.

— Ну, знаешь что, — он тихо засмеялся, и его голос снова стал тем самым, обволакивающим, тягучим. — План сработает. Я уже половину забыл.

***

Время таяло, как лёд в стакане с колой — быстро, шумно и безвозвратно. На часах оставалось чуть больше пятнадцати минут до начала, и по гримерке прокатился короткий, собранный гул: «Пора, Гриш, пора».

Он посмотрел на меня — прямо, без привычной нагловатой ухмылки, без подколов, просто посмотрел так, что у меня внутри всё сжалось и тут же расправилось.

— Ну, киса, — голос у него стал тише, будто он не хотел, чтобы эти слова разлетелись по комнате и потерялись среди суеты. — Сейчас пойду.

Я кивнула, не доверяя голосу, и шагнула к нему. Обняла крепко, так, будто хотела передать ему всю эту свою уверенность, всю эту поддержку, которую сама еле удерживала внутри. Чмокнула в щёку — коротко, по-домашнему, но с такой силой, что он чуть улыбнулся уголками губ.

А он не стал отвечать полуулыбкой. Он притянул меня к себе, крепко, уверенно, и поцеловал — глубоко, без спешки, будто хотел забрать с собой этот вкус, этот запах, этот момент, чтобы потом, на сцене, когда всё вокруг будет гудеть и взрываться, у него было что-то своё, тихое, настоящее.

И когда он отпустил, в его глазах снова мелькнула та самая искра — живая, готовая к сцене.

— Всё, — выдохнул он, хлопнув себя по бёдрам, будто сбрасывая с себя всё лишнее. — Я пошёл.

Пацаны дружно загудели: «Давай, братан!», «Держи ритм!», «Не теряй фокус!», кто-то хлопнул его по плечу, кто-то просто кивнул — коротко, по-мужски, без лишних слов. И Гриша пошёл — не спеша, но уверенно, как человек, который знает, что сейчас его время.

Мы с Иришкой переглянулись, и в этом взгляде было всё: и волнение, и гордость, и этот самый адреналин, от которого хочется одновременно смеяться и плакать.

— Ну что, подруга, — Иришка схватила меня за руку, её глаза горели. — Погнали смотреть, как он весь зал перевернёт.

Мы двинулись по коридору — мимо тех же серых стен, мимо кабелей, мимо закрытых дверей, за которыми кто-то ещё докручивал звук, кто-то проверял свет. Воздух здесь был другим — густым, наэлектризованным, будто сам зал уже дышал в ожидании.

Когда мы вышли в пространство перед сценой, меня накрыло волной звука и света. Прожекторы резали темноту, выхватывая то кусок пола, то стойку с микрофонами, то чьи-то руки, мелькающие в полумраке. Толпа уже гудела — не кричала, а именно гудела, как море перед штормом: низкий, нарастающий гул, в котором уже слышались выкрики, смех.

Я хотела быть там, где он будет меня видеть. Где он сможет поймать мой взгляд среди тысяч других.

Мы с Иришкой встали чуть сбоку, у самого края сцены, там, где свет ещё не слепил, но уже чувствовалась эта вибрация — будто пол под ногами начинал жить своей жизнью.
И тут всё стихло.

На секунду. Ровно настолько, чтобы этот момент можно было запомнить.

А потом ударил бит.

Тот самый — низкий, тяжёлый, с такой раскатистой басовой линией, что она не просто звучала, а шла по рёбрам, по позвоночнику, по коже. И из темноты, из этой густой, бархатной темноты, на сцену шагнул Гриша.

С микрофоном в руке, с этим своим взглядом — спокойным, уверенным, будто он не вышел перед тысячами людей, а просто зашёл в комнату, где все свои.

Заиграл трек «Для тебя (Пусто)».

И зал взорвался.

Крики, вопли, кто-то уже тянул руки, кто-то выкрикивал строчки наизусть, кто-то просто орал от восторга. А он стоял, чуть наклонив голову, будто слушая этот шум, принимая его, позволяя ему стать частью музыки.

Потом поднял микрофон — и голос его, знакомый, родной, но сейчас усиленный колонками, заполнил всё пространство:

— Е, 7-2 — мой город, маленькая бэйби, хочу туда свозить тебя...

Он пел, и в каждом слове была эта его правда — без прикрас, без позы, просто как есть. Он двигался по сцене — не суетливо, не дёргано, а так, будто каждый шаг был частью ритма. И в какой-то момент, на строчке: «Я стараюсь только для тебя», он резко поднял голову, нашёл меня взглядом среди этого моря огней и лиц — и посмотрел прямо в глаза.

Так, будто кроме нас двоих в этом зале никого не было.

А потом, чуть позже, когда трек пошёл на припев, на словах: «У меня загоны из-за тебя», он подошёл к самому краю сцены, наклонился вперёд, будто хотел дотянуться до меня, и повторил эту строчку — уже тише, но так, что её услышали все. И снова посмотрел на меня. В этом взгляде было столько всего: и нежность, и эта его упрямая решимость, и благодарность, и любовь — такая простая, такая настоящая.

Иришка схватила меня за руку и сжала так сильно, что я даже не почувствовала боли — только эту её поддержку, эту нашу общую радость. Она шептала что-то вроде: «Боже, он такой... он просто... смотри, как он на тебя смотрит!»

А зал продолжал кричать, подпевать, жить этой музыкой. Кто-то рядом со мной уже знал все слова наизусть и выкрикивал их, перекрывая колонки. Кто-то снимал на телефон, кто-то просто стоял с закрытыми глазами, растворяясь в бите.

***

Концерт закончился так же мощно, как и начался — на последней строчке зал будто выдохнул разом, и этот выдох превратился в оглушительную овацию. Свет вспыхнул, прожекторы перестали резать темноту, и на секунду показалось, что мир стал чуть тише. Но только на секунду: крики, аплодисменты, просьбы сыграть на бис — всё это ещё висело в воздухе, гудело, переливалось, не желая стихать.

Гриша стоял посреди сцены, слегка наклонив голову, будто прислушивался к этому шуму, впитывал его, забирал с собой. Потом поднял руку — один короткий, уверенный жест, от которого толпа взвыла ещё громче, — и, не торопясь, спустился по ступеням в закулисье. Он шёл ровно, без суеты, но в каждом шаге чувствовалась усталость — та самая, тяжёлая, честная, когда ты отдал всё, до последней капли.

Мы с Иришкой шли за ним — не рядом, не впереди, а следом, будто боялись спугнуть этот момент. В коридоре снова пахло бетоном и чем-то сладким, но теперь к этому запаху добавился ещё один — запах сцены: озон от софитов, адреналин, энергия, которая висела в воздухе, как статическое электричество.

Когда мы вошли в гримерку, всё вокруг будто сжалось до одной точки. Пацаны уже толпились у стола, кто-то смеялся, вспоминая какой-то момент с концерта, а Гриша...

Он сразу прошёл к дивану — и просто бухнулся на него, как будто ноги больше не держали. Снял кепку, швырнул её на подлокотник, провёл ладонью по лицу, стирая с кожи остатки сценического блеска и усталости. Взял бутылку воды, открыл её резким движением, сделал несколько больших, жадных глотков — и только потом откинулся на спинку, прикрыв глаза на секунду, будто давая себе эти самые тридцать секунд, чтобы снова стать собой.

Пацаны тут же накинулись с похвалами — кто-то хлопал по плечу, кто-то кричал: «Братан, ты порвал зал!», кто-то сыпал деталями: «Видел, как они на припеве орали? Это было чисто!». И Гриша улыбался — устало, но искренне, кивал в ответ, благодарил, принимал эту похвалу как должное, как часть работы, как то, ради чего он и выходил на сцену.

А я стояла в сторонке, у самой двери, не мешая, просто наблюдая. Смотрела, как он слушает эти слова, как в нём постепенно оседает этот сценический огонь, уступая место обычной человеческой усталости. Иришка тихонько толкнула меня локтем, шепнула: «Ну иди к нему, чего стоишь?» — но я покачала головой. Мне хотелось дать ему эти минуты, чтобы он сначала выдохнул, чтобы принял эту бурю, а потом уже... потом я буду рядом.

И тут, среди всех этих голосов, среди этого радостного, шумного хаоса, Гриша вдруг приподнялся на локте, огляделся по сторонам, будто только сейчас понял, что чего-то не хватает. Его взгляд скользнул по комнате.

— А где малая-то моя? — спросил он, и в этом голосе не было ни крика, ни пафоса, ни сценической громкости — только простая, усталая потребность увидеть меня.

И в этот момент у меня рассыпалась улыбка на лице — не исчезла, а именно рассыпалась, как тысячи маленьких искр, которые невозможно удержать. Я не стала ждать ни секунды, не стала придумывать никаких красивых слов. Просто подбежала к нему — быстро, почти бегом, и упала рядом, на край дивана, так, что он даже чуть качнулся под моим порывом.

Гриша тут же притянул меня к себе — крепко, уверенно, без лишних движений, будто я была той самой опорой, которой ему не хватало все эти часы. Его руки сомкнулись вокруг меня, и я уткнулась лицом ему в плечо, чувствуя, как от него всё ещё идёт это сценическое тепло — горячее, живое, настоящее.

Он поцеловал меня в макушку — один раз, мягко, глубоко. А потом, чуть приподняв моё лицо за подбородок, начал чмокать в губы — быстро, несколько раз подряд, не как на сцене, не для публики, а по-домашнему, просто чтобы почувствовать, что я здесь, настоящая, тёплая, моя.

Я улыбнулась, провела ладонью по его щеке, чувствуя под пальцами лёгкую колючую щетину.

Я чуть приподнялась на диване, чтобы заглянуть ему прямо в глаза — в эти его чуть уставшие, но всё такие же тёплые глаза, где сейчас было столько облегчения, что казалось, будто с него сняли что-то очень тяжёлое. И, не думая ни о чём, просто выпалила, как будто эти слова сами просились наружу:

— Ты умничка, Гришенька, — прошептала я, и голос чуть дрогнул — то ли от всех этих эмоций, то ли просто от того, как странно и в то же время правильно звучало это «Гришенька» в этой шумной, захламлённой гримерке, среди пацанов, пустых бутылок и запаха сцены. — Ты так круто всё сделал. Зал просто с ума сходил, а ты стоял там и держал его одной интонацией, одним взглядом... Я смотрела и думала: вот он, мой. И он такой... невероятный.

Уголок его губ дрогнул в этой его привычной, чуть нагловатой улыбке. Он провёл большим пальцем по моей щеке.

— Да ладно тебе, киса, — пробормотал он чуть смущённо, будто ему было непривычно слышать похвалу вот так, не от пацанов, не от толпы, а от меня.

Я покачала головой, не давая ему спрятаться за этими, и прижалась лбом к его плечу, вдыхая этот его запах — смесь мятной жвачки, геля для волос и чего-то такого, что было только у него.

— Не отмахивайся, — тихо сказала я, чуть сжав пальцами его худи на плече, чтобы он точно понял, что я серьёзно. — Ты был там один, с микрофоном, и ты держал весь зал. Это не бит, это ты. Ты. И я... я очень тебя люблю.

Последнее я сказала уже совсем тихо, почти себе под нос, но он услышал. Услышал так, будто эти слова были громче любого крика толпы. Его рука на моей спине чуть сжалась, притянув меня ещё ближе, так что между нами вообще не осталось никакого пространства. Он наклонился и уткнулся носом в мои волосы, задержав дыхание на секунду, будто впитывал эти слова, прятал их где-то внутри.

— Спасибо, что сказала это, — выдохнул он мне в волосы, и голос у него был хриплым, не сценическим, а, уставшим и бесконечно благодарным. — Иногда вот эти вот «умничка» от тебя... они важнее любых оваций.

Я улыбнулась, уткнувшись ему в плечо, и почувствовала, как внутри разливается это тихое, спокойное тепло.

— Ну, значит, буду говорить почаще, — шепнула я, поднимая голову и глядя на него снизу вверх. — Потому что это правда. Ты мой умничка. Мой самый лучший.

Он хмыкнул, и в этом хмыке снова мелькнула та самая его искорка. Потом он снова притянул меня к себе, поцеловал в макушку, потом в лоб, потом легко, невесомо — в кончик носа.

— Ладно, ладно, — пробормотал он, делая вид, что сдаётся под напором моих слов. — Если ты так говоришь, значит, так и есть. Но только ты можешь так говорить. Только ты.

И я снова устроилась у него под боком, положив голову ему на плечо и накрыв его ладонь своей, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, становится спокойнее, глубже. Усталость всё ещё висела на нём тяжёлым плащом, но теперь она была не одинокой — теперь она делилась на двоих.

Мы с Гришей сидели в своём маленьком островке тишины, где было только его тепло, моё дыхание и эти самые простые, но такие важные слова.

И этого было достаточно.

Продолжение следует...