8 глава

Таисия.

— Пусти меня! Ляхов, хватит! — я снова и снова яростно, до хрипа кричала прямо ему в рот, захлебываясь собственным гневом и его тяжелым, горячим дыханием.

Мой голос тонул в его губах, превращаясь в приглушенные, злые звуки. Я из последних сил упиралась ладонями в его жесткие плечи, пытаясь отпихнуть от себя этот монолит. Напряжение в тесной гримерной достигло такого предела, что, казалось, лампы вокруг зеркала сейчас лопнут от этого электричества.

И только когда я в очередной раз с силой рванулась назад, Гриша наконец медленно, неохотно отстранился. Его пальцы медленно разжались, выпуская мои растрепанные кудри. Он сделал полшага назад, тяжело и прерывисто дыша. Губы его блестели. Из-под нависших бровей его абсолютно черные, затопленные зрачками глаза смотрели на меня с каким-то диким, триумфальным и одновременно упрямым вызовом.

В ту же секунду, как только его лицо оказалось на достаточном расстоянии, я наотмашь, со всей скопившейся за эти сутки злостью, влепила ему жесткую, звонкую пощечину.

Звук удара хлестко разорвал звенящую тишину гримерной. Моя ладонь с силой встретилась с его правой щекой.

Я стояла перед ним, тяжело вздымая грудь под коротким черным лонгсливом, моё лицо горело, а ладонь, которой я только что его ударила, неприятно покалывало от силы импульса. Я смотрела на него своим самым ледяным, уничтожающим взглядом.

Гриша замер. Он медленно, с какой-то ленивой грацией повернул голову обратно ко мне. На его бледной щеке уже отчетливо проступал яркий, багровый след от моей ладони. Он прижал кончик языка к внутренней стороне щеки, пробуя место удара, а затем его глаза снова опасно блеснули. Но вместо ярости или ответной агрессии, на его лице медленно, сантиметр за сантиметром, начала расползаться совершенно безумная, широкая и довольная ухмылка. Этот парень был абсолютно непробиваем. Моя пощечина не остудила его — она только сильнее разожгла в нем этот первобытный, пацанский азарт хищника.

— А ты бьешь так же жестко, как и танцуешь, Тась, — глухо, с хриплым смешком выдавил он, утирая ладонью уголок губ и делая еще один медленный шаг ко мне, полностью игнорируя нанесенную обиду. — Злая ты, конечно, пиздец. Но мне это нравится.

Мой голос сорвался на настоящий, неконтролируемый крик. Стены тесной гримерной, казалось, задрожали от той ярости, которую я больше не могла и не хотела держать в себе.

— Ты вообще соображаешь, что ты творишь, Ляхов?! — заорала я, делая яростный шаг вперед и тыча пальцем ему прямо в грудь. — Ты что, блять, себе позволяешь?! Я тебе кто, какая-то шлюха подвальная, что ли?! Одна из твоих малолетних фанаток, которая прибежит по первому твоему щелчку и растает от одного поцелуя?! Ты решил, что если ты такой крутой и диктуешь правила в своем рэпе, то можешь прийти в мою гримерную, распускать свои руки и безнаказанно брать всё, что тебе захочется?!

Я орала так, что в горле начало неприятно першить, а грудь под коротким черным лонгсливом ходила ходуном. Мои дикие кудри метались по плечам, а лицо горело от прилившей крови и бешеного адреналина. Меня трясло от обиды и злости.

— Я приехала сюда работать! — не затыкалась я, переходя на ультразвук и швыряя со стола первую попавшуюся пластиковую расческу, которая с грохотом отскочила от стены. — Я несколько суток корячилась в зале, стирала колени в кровь ради твоего клипа! Я выстроила тебе шедевр под твою лирику! А ты решил, что в комплекте с моим талантом и моей хореографией идет ещё и моё личное внимание?! И моё тело?! Запомни раз и навсегда, Григорий: я не продаюсь, не ведусь на твои подачки и не собираюсь прыгать к тебе в постель ради строчки в титрах!

Я высказала всё это на одном дыхании, тяжело, со свистом хватая ртом воздух и готовая в любую секунду влепить ему вторую пощечину, если он посмеет сделать хотя бы движение в мою сторону.

Но Гриша даже не шелохнулся.

Он оставался абсолютно, пугающе спокоен. Мой яростный ураган криков, мата и летящих предметов разбился о него, как волна о гранитный утес. Ляхов просто стоял, засунув руки глубоко в карманы своих широких темных джинсов, слегка перенеся вес на одну ногу, и молча слушал мою истерику. Багровый след от моей ладони на его правой щеке горел всё ярче, но на его лице не дрогнул ни один мускул. В его глазах из-под нависших бровей не было ни капли злости, ни капли агрессии или желания прикрикнуть в ответ, чтобы защитить свой статус суперзвезды.

Он смотрел на меня с каким-то странным, глубоким, понимающим и бесконечно упрямым спокойствием мужчины, который прекрасно понимал, почему я так взбесилась. Когда я наконец замолчала, тяжело дыша и глядя на него волком, Гриша медленно, лениво вздохнул. Он вытащил одну руку из кармана, аккуратно потер место удара на щеке, а затем посмотрел на свои пальцы, будто проверяя, нет ли там крови.

На его губах снова, едва заметно, промелькнула эта его ухмылка. Мой крик про «шлюху» его явно задел, но он не собирался опускаться до банальной ругани.

— Всё сказала, Тась? — непривычно тихо, с сильной хрипотой в голосе произнес он, делая один короткий, спокойный шаг вперед и полностью игнорируя расстояние, которое я пыталась защитить. — Выговорилась? А теперь послушай меня сюда. На фанаток мне похуй, и ты это прекрасно знаешь. И шлюху я в тебе никогда не видел, так что рот свой закрой и не говори эту дичь. Если бы мне нужен был просто очередной трах на ночь, я бы не торчал у тебя в зале  и не выслушивал твои нотации, а взял бы то, что хочу . И поцеловал я тебя не потому, что я такой крутой, а потому что у меня, блять, крышу сорвало, пока ты на мне вертелась. И мне насрать на контракт. Орать на меня можешь сколько угодно, но дистанцию свою ты сегодня всё равно просрала.

Его хриплые, чертовски уверенные слова повисли в душном воздухе гримерной, заставив меня на секунду задохнуться от возмущения. У меня сорвало крышу? Дистанцию просрала? Да как у него вообще язык поворачивается обвинять меня в том, что он сам нагло переступил все мыслимые границы?!

— Слышь, Гриш, ты свои сказочки про «крышу сорвало» оставь для треков! — снова вскипела я, делая к нему еще один агрессивный шаг, так что шпилька лаковой туфли с треском ударила по полу. — Мне плевать, у кого там что сорвало! Ты не имел права меня трогать! Не имел права лезть ко мне! Я тебе не игрушка, с которой можно играть, когда тебе скучно на съемках клипа! Для тебя это всё шуточки, да? Очередной трофей в твою копилку, очередной повод поржать со своими пацанами на студии?!

— Тась, хорош нести херню, я тебе уже всё сказал, — Гриша даже голоса не поднял, его тон оставался пугающе, монументально ровным, что бесило меня ещё сильнее. Он просто переступил с ноги на ногу, продолжая разглядывать меня своим тяжелым, немигающим взглядом. — Никаких шуточек. Никаких пацанов. Я перед тобой один стою. Поори еще, если тебе легче станет. Я подожду.

— Да пошел ты! Знаешь что? С меня хватит этого цирка! — выплюнула я, чувствуя, как горло начинает невыносимо гореть от крика, а на глаза от бессилия и злости предательски наворачиваются горячие слезы.

Я поняла, что продолжать эту ругань, пока он стоит со своим олимпийским спокойствием и непробиваемой ухмылкой, — это просто окончательно растоптать остатки собственной гордости. Ему было смешно. Его это заводило. А меня уничтожало изнутри.

Развернувшись на каблуках, я резко подошла к зеркалу. Я больше не проронила ни единого слова. В абсолютном, звенящем молчании, прерывисто и тяжело дыша, я начала собирать свои вещи.

Первым делом я опустилась на диванчик и дрожащими от ярости пальцами начала с силой расстегивать тонкие лаковые ремешки туфель. Сдернув эти чертовы шпильки, я буквально швырнула их на дно своей спортивной сумки. Натянула свои мягкие, привычные белые форсы, даже не завязывая шнурки. Схватила со стула свои свободные серые спортивные штаны и прямо поверх этих безумных колготок, натянула их, скрывая ноги. Следом полетела объемная теплая кофта — я застегнула молнию до самого подбородка, забаррикадировавшись в своей привычной рабочей броне от его взгляда.

Я сгребала со стола свой телефон, духи, крабик для волос, с силой запихивая всё это в рюкзак. Я рванула замок сумки с такой силой, что металлические зубцы скрежетнули на всю гримерную. Внутри всё горело от жгучей, несправедливой обиды. Но хуже всего было то, что прямо сейчас, среди этой звенящей тишины и его невозмутимого взгляда, я почувствовала, как нижнее веко предательски задрожало. Глаза мгновенно обожгло.

Я отвернулась к стене, отчаянно моргая, но было уже поздно. Первая горячая, крупная капля сорвалась и быстро покатилась по щеке, оставляя влажный след поверх размазанного съемочного макияжа. За ней — вторая, третья. У меня потекли слёзы, и это окончательно добило мою гордость. Больше всего на свете я не хотела, чтобы он видел меня слабой. Я не шлюха, не фанатка, и уж точно не собиралась реветь перед ним, как побитая девчонка.

Резко вскинув тяжелый рюкзак на плечо, я, не поднимая лица, быстро пошла к выходу. Я буквально бежала мимо него, низко опустив голову, чтобы дикие кудри закрыли моё заплаканное лицо, как плотный занавес. Я хотела просто раствориться, вылететь из этого павильона и никогда больше не слышать его.

Но дойти до двери мне не дали.

В ту секунду, когда я поравнялась с ним, Гриша среагировал молниеносно. Его крупная, горячая ладонь жестко перехватила моё запястье.

— Куда? Тормози, — глухо бросил он.

Я попыталась вырваться вперед, но он рванул руку на себя, разворачивая меня к себе всем телом и буквально впечатывая в свою широкую грудь. Мой рюкзак с глухим стуком соскользнул с плеча на пол. Я со злостью вскинула голову, собираясь высказать ему всё, что осталось, но Гриша замер. Он увидел мои мокрые глаза, дрожащие губы и черные дорожки от туши на бледных щеках.

Вся его непробиваемая, ленивая манера испарилась в одно мгновение. Его лицо резко изменилось, ухмылка пропала, а в глазах промелькнул самый настоящий, неподдельный испуг. Мужчина, который только что хладнокровно выдерживал пощечины и крики, полностью растерялся перед моими слезами.

— Тась... ты чё? Воу, тихо, — его голос стал непривычно мягким, растерянным и лишенным всякого пафоса. Он осторожно перехватил мои плечи, не позволяя мне снова отвернуться. — Ты чё, плачешь из-за меня, что ли? Бля, ну я и придурок. Прости. Слышишь? Прости меня, я дебил.

Он потянулся к моему лицу, и его большие пальцы, аккуратно, едва касаясь, начали вытирать слезы с моих щек. Его ладони были такими теплыми, а движения — на удивление бережными, бережнее, чем на любой репетиции. Я попыталась дернуть головой, уклоняясь от его рук, и шмыгнула носом.

— Отпусти меня, Ляхов... Хватит, — хрипло выдохнула я, но сил кричать уже не осталось.

Гриша ничего не ответил. Он просто молча прижал меня к себе еще крепче, утыкаясь носом в мои растрепанные кудри, пока я упиралась лбом в его грудь, медленно успокаиваясь от его тяжелого, размеренного дыхания.

Я отчаянно завывала от бессилия и злости, пытаясь вырваться из его стального захвата. Мои ладони, сжатые в кулаки, бессильно колотили по его груди и жестким плечам, я дергалась всем телом, пытаясь высвободить запястье, но Гриша не шелохнулся. Он лишь сильнее смыкал свои кольца, полностью блокируя мои хаотичные движения.

— Отпусти! Отпусти меня, слышишь, Ляхов?! Не трогай меня, пожалуйста, — срывая голос, а слезы уже градом катились по щекам, смешиваясь с размазанным черным макияжем съемочных смоки.

Но Гриша на мои попытки вырваться ответил тем, что просто намертво прижал меня к себе, практически впечатывая в свой широкий торс. Его огромная ладонь поднялась выше, легла мне на затылок, пальцы зарылись в дикие, растрепанные кудри, и он силой уткнул мое лицо в свою черную футболку. Вторая его рука железным обручем обхватила мою талию, лишая всякой возможности сдвинуться с места. Я чувствовала, как его собственное сердце колотится о мои ребра, как сумасшедшее.

— Тише, Тась... Тихо, блять, не вырывайся, послушай меня, — его глухой, хриплый голос вибрировал прямо над моей головой, и в нем больше не было ни капли той ленивой рэперской наглости, которая так бесила меня на съемочной площадке. Он дышал рвано, тяжело, и его обычно уверенный тон сейчас казался пугающе искренним. — Пожалуйста, постой спокойно. Прости меня. Я реально придурок, я дебил, у меня просто тормоза отказали.

Я продолжала глухо мычать ему в грудь, всё еще пытаясь слабо пихаться локтями, но он не ослаблял хватку ни на миллиметр. Наоборот, он лишь крепче сжал ладонь на моем затылке, гладя волосы, словно пытался успокоить дикого, раненого зверька.

— Не плачь, слышишь? Меньше всего на свете я хотел, чтобы ты ревела из-за меня, — тихо, почти шепотом говорил Гриша, и я чувствовала, как его подбородок трется о мою макушку. — Ты говоришь про шлюху, про фанаток. Да ты вообще понимаешь, какая ты? Ты космос, Тась. Я когда тебя впервые в зале увидел, у меня челюсть отпала. Мне похуй на этот клип, похуй на контракты и на продюсера, если ты сейчас вот так стоишь и плачешь.

Он слегка отстранил мою голову от своей груди, но рук с талии не убрал, заставляя меня посмотреть на него. Его пальцы, украшенные массивными перстнями, бережно, подушечками больших пальцев начали стирать горячие, черные от туши дорожки с моих щек. Его глаза, полностью затопленные расширившимися зрачками, смотрели на меня с такой непривычной, оголенной нежностью и испугом, что мои кулаки на его плечах окончательно разжались.

— Я просто хотел твоего внимания, понимаешь? — хрипло продолжал он, глядя мне прямо в мокрые глаза. — Ты вся такая деловая, холодная. Дистанцию эту свою выстроила, хер подступишься. Меня это бесило и заводило одновременно. Я выкупить не мог, как к тебе подойти. Ну и бабахнуло. Не сдержался. Прости, Тась. Не злись на меня, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть, реально.

Я шмыгнула носом, глядя на багровый след от моей пощечины на его щеке, который теперь казался нелепым напоминанием о нашей вспышке ярости.

Гриша тихо, рвано вздохнул, и я физически почувствовала, как спало это дикое, сумасшедшее напряжение в его теле. Его пальцы, до этого намертво сжимавшие мои волосы на затылке, медленно расслабились. Он немножко уменьшил хватку, давая мне возможность наконец-то вдохнуть, но из своих объятий так и не выпустил. Его огромная, невероятно теплая ладонь медленно скользнула по ткани моей объемной спортивной кофты, поднялась к лопаткам, и он начал аккуратно, мерно поглаживать меня по спинке, успокаивая, словно нашкодивший ребенок, который до смерти испугался того, что натворил.

Это простое, нежное движение посреди нашей безумной бури подействовало на меня странно — я замерла, судорожно шмыгнула носом и, уткнувшись лоб в жесткую черную ткань его футболки, всё-таки осталась в его объятиях.

— Прости меня, слышишь?.. Ну прости, Тась, я конченый придурок, — глухо шептал он, и его губы мягко коснулись моих растрепанных волос. Он обнимал меня, в макушку целовал, прижимая к своему широкому торсу так бережно, словно я была сделана из хрупкого стекла. — Ну тихо, тихо... Всё, не плачь, пожалуйста. Ну чё ты, котёна, перестань. Малышка, ну извини меня, я не хотел тебя обидеть. Ты просто не представляешь, как ты на меня действуешь. Я когда тебя вижу, у меня вообще все правила летят к чертям.

Это мягкое, интимное «котёна» из уст парня, который диктовал правила всему российскому рэпу, заставило мое сердце окончательно ухнуть куда-то вниз. Но профессиональный босс внутри меня всё же сделал последнее, отчаянное усилие. Нам обоим нужно было остыть.

Я медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, отстранилась от его груди, убирая его ладони со своей талии.

— Всё, Гриш... Мне пора, — тихо, но твердо сказала я, вытирая пальцами последние черные дорожки от туши под глазами.

Я быстро взяла свой рюкзак, с силой закинула лямку на плечо и стремительно направилась к выходу, не давая себе шанса передумать. Я резко толкнула тяжелую дверь гримерной под номером четыре и пошла по длинному, полутемному коридору, чеканя шаг своими кроссовками.

Но Гриша не остался стоять на месте. Позади меня раздался глухой, поспешный стук его подошв — он выскочил следом за мной. Он не пытался бежать наперерез, но его хриплый голос полетел мне в спину, заполняя эхом всё пустое пространство павильона. Гриша начал кричать мне вслед, и в его выкриках слышалась дикая, пацанская растерянность:

— Тася, стой! Ну подожди ты! Куда ты ломанулась? — разносилось позади меня, пока я упрямо шла вперед к стеклянным дверям выхода, не оборачиваясь. — Ну всё, хорош, Тася! Подожди!

Поняв, что моё решение окончательно и я не заторможу, он тяжело, шумно выдохнул. Его шаги стихли, но напоследок он крикнул вслед — тише, но так, что его слова отчетливо догнали меня у самого тамбура:

— Напиши обязательно, как доедешь. Чтобы я знал, что ты дома. Пока, котёна. Я жду!

Его «пока» и это упрямое, собственническое «жду» эхом растаяли в лабиринтах. Я вылетела на улицу, под спасительный, прохладный осенний дождь, судорожно вдыхая свежий воздух. Лицо до сих пор горело от его горячих поцелуев и этого сумасшедшего прощания, а в ушах на повторе стоял его хриплый голос: «Пока, котён».

Продолжение следует...