Глава 14.

Дамир :

Я бегу. Кроссовки грохочут по бетону стадиона, но каждый шаг - это не движение вперёд, это побег. От её глаз. От её губ. От того, как она шептала моё имя, когда я входил в неё, и её ногти впивались в мою спину.

Проклятие.

Ритм сбивается - я спотыкаюсь, едва не падаю, упираюсь ладонями в колени и дышу, как загнанный зверь. Воздух рвёт лёгкие - кислый, спёртый, пропахший потом и железом. Здесь пахнет кровью. Моей кровью. И её запах - этот чёртов запах ванили и больницы - всё равно пробивается сквозь всё, застревает в ноздрях, въедается в мозг.

Люблю.

Она сказала люблю. Я слышал это - не ушами, а кожей, каждой чёртовой клеткой своего тела, когда она кричала мне вслед. Но как мне теперь верить? Каждое прикосновение - расчёт. Каждый вздох - тактика. Она считала удары, пока я кончал в неё.

Я выпрямляюсь и бью по железной балке - голой рукой, наотмашь, до треска в костяшках. Боль приходит сладкой волной, и я смотрю, как кожа лопается, как проступает алая дорожка, и думаю - вот. Вот что реально. Кровь реальна. Боль реальна. Клетка реальна.

А она - нет.

Память услужливо подкидывает кадр. Ее распущенные волосы, струящиеся по плечам, когда я впервые поцеловал ее. Как она пахла. Как она дрожала, когда я проводил губами по ее шее. Чертова русалка. Ты приручила меня, даже не зная об этом. Или зная? Считала ли ты удары своего сердца, когда брала мое лицо в ладони и шептала, что никогда не предашь?

- Да пошла ты, - шепчу я в пустоту, но голос предательски дрожит.

Я вспоминаю, как впервые увидел её. А потом второй раз когда ее привезли. Я хотел выгнать её сразу. Не трогать. Не портить. Но она подняла глаза - эти грёбаные голубые глаза, в которых тонули корабли, - и я пропал...

Русалка.

Я назвал её русалкой, когда она вошла. Тогда рассмеялся - глупая кличка для шлюхи. А потом увидел её волосы снова как тогла в первую встречу - мед, разлитый по плечам, до самой поясницы, - и понял, что он прав. Она не с этой земли. Она из воды. Скользкая. Холодная. Утопит - и не заметишь..

Нет. Не хочу знать. Выкинуть. Забыть. Выжечь каленым железом. Она всего лишь инструмент, дверь захлопнулась, и хорошо. Удав уберет ее с глаз моих, и я смогу дышать. Смогу готовиться к бою. Клетка, клетка, клетка - вот что мне нужно. Только ринг. Только удары. Только чужая боль, чтобы заглушить свою.

Я сжимаю кулак, и кровь капает на бетон - тёмными, тяжёлыми каплями, как часы Удава. Чёртовы «Ролексы», которых она не видела. Чёртов долг. Чёртова игра.

Но почему, если всё это ложь, я до сих пор чувствую её губы на своей шее? Почему я помню, как она пахла утром - сонная, тёплая, моя?

Я не должен был позволять себе это.
Я должен был быть волком, а стал щенком, который подставил брюхо первому, кто погладил.

Мой взгляд падает на татуировку на предплечье - цифры. Дата моего первого боя. Дата, когда меня продали. Когда я перестал быть человеком и стал машиной для зарабатывания денег. Удав купил меня. А теперь он купил её. Чтобы управлять мной.

Значит, я не зверь.

Я цепной пёс, которого дразнят сукой в течке.

Из моей груди вырывается смех - хриплый, надрывный, похожий на кашель умирающего. Я смеюсь, потому что если не смеяться, я начну выть. Если не смеяться, я побегу обратно - в дом, сорву с неё простыню и буду трахать, пока не забуду, где правда, а где ложь.

Но я не могу.

Я выиграю этот бой. Через месяц. Удав поставит на меня всё - бабки, связи, репутацию. И я выйду в клетку, я разобью лицо сопернику в кровавую кашу, я подниму руки вверх под рёв толпы, и она будет смотреть этот бой..

Где-то в борделе. С другим мужиком между ног.

Пусть.

Я хочу, чтобы она знала. Чтобы она видела, как я побеждаю - без неё. Что её план провалился. Что её любовь - фальшивка, которую она разыграла, как дешёвую мелодраму по ночному ТВ.

Но в груди что-то ноет - тупо, настойчиво, как зубная боль, которую не заглушить алкоголем.

Я в зале...Я надеваю боксёрские перчатки - кожаные, пропахшие чужим потом. Начинаю работать с грушей. Удар. Удар. Удар. Каждый выдох - с рыком. Каждый вдох - с её именем на губах, которое я давлю зубами, не давая вырваться.

Снежана.

Чёрт.

Я бью грушу так, что она срывается с цепи и летит в стену - гулкий, металлический звук разносится по пустому залу. Я тяжело дышу, смотрю на свои руки - они дрожат. Не от усталости.

Я люблю её.

Я люблю эту маленькую лгунью с пухлыми губами, которая разбила меня в хлам. Которая пришла в мою жизнь, чтобы разрушить её окончательно.

Но я скорее сдохну в клетке, чем покажу ей это.
Она вернётся в свой бордель. Я вернусь в свой ад. А где-то между нами останутся простыни, пахнущие сексом, и слова, которые мы не сможем забрать назад.

Я стягиваю перчатки зубами и смотрю на звёзды за мутным окном стадиона. В кармане вибрирует телефон - Удав скинул сообщение.

«Девка уехала. Забудь её. Готовься к бою.»

Я удаляю сообщение. Бросаю телефон на скамью. Иду в душ, включаю холодную воду, и стою под ледяными струями, пока зубы не начинают стучать, а кожа не покрывается мурашками.

Капли срываются с ресниц, стекают по лицу, и я закрываю глаза.

Я не плачу.

Я - машина.

Машины не плачут.

Выключаю душ. Стою, тяжело дыша, вода стекает по груди. В зеркало не смотрю - боюсь увидеть в отражении того, кем стал. Того, кому плевать. Того, кто сейчас скажет, что она заслужила свою участь, раз выбрала такие игры. Пусть возвращается в свой бордель. Пусть Удав делает с ней что хочет. Мое дело - бой. Через месяц я выйду в ту клетку и размажу противника по канвасу. Такова цена моего контракта. Моей свободы. Моей никчемной жизни.

И все же... мой телефон лежит в сумке. Трижды я ловил себя на том, что хочу набрать ее номер, который заучил наизусть. Трижды я стирал неотправленное сообщение. Что я напишу? «Прости, я погорячился»? Или «где ты, я еду забрать тебя»?

Нет. Хватит. Она умрет для меня сегодня. И точка.